Повесть, которая публиковалась по частям на протяжении двух недель под названием «Правдивая история о приключениях Луиса Алехандро Веласко, рассказанная им самим[43]», стала сенсацией. Веласко моментально уволили из флота. Маркесу повезло значительно больше. Боясь, что Пинилья решит расправиться с журналистом, редактор направил его в Италию, где вот-вот должен был умереть Папа Пий XII, чтобы осветить это событие для колумбийского читателя. Однако понтифик неожиданно выздоровел, и командировку пришлось отменить. Тогда Гарсиа Маркес был отряжен в путешествие по Европе в качестве корреспондента El Espectador. Пробыв некоторое время в Риме, Маркес отправился в путешествие по странам коммунистического блока. А в это время его друзья опубликовали роман «Палая листва».
Маркес путешествовал по Восточной Европе вместе с Плинио Апулейо Мендосой, который был в то время редактором Elite, каракасского[44] еженедельника (до 1957 г.). Они надеялись найти в социализме рецепт лекарства от болезней Колумбии. И хотя обнаружили много позитивного, Гарсиа Маркес с огорчением увидел, что коммунизм (во всяком случае, декларируемый) может быть так же страшен, как и la violencia. Вот лишь один пример из путевых очерков самого Маркеса о его пребывании в СССР: «Профессор Московского университета, несколько раз побывавший во Франции, объяснял нам, что в большинстве своем советские рабочие уверены, будто они сами изобрели многое из того, чем уже долгие годы пользуются на Западе. Старая американская шутка о том, что советские люди считают себя изобретателями всего, чего только можно, начиная с вилки и заканчивая телефоном, имеет довольно простое объяснение. В то время как западная цивилизация в XX веке шла по пути технического прогресса, советский народ пытался разрешить многие элементарные проблемы, живя за закрытыми дверями. Если иностранный турист встретит вдруг в Москве какого-нибудь нервного лысоватого типа, утверждающего, что холодильник – это его изобретение, не нужно считать его сумасшедшим: вполне возможно, что так оно и есть на самом деле. Может быть, он на самом деле изобрел холодильник, хотя и много лет спустя после того, как он стал повседневностью на Западе».
Гарсиа Маркес побывал в Женеве, Риме, Польше и Венгрии и, приехав в Париж, обнаружил, что лишился работы и заработка – правительство Пинильи закрыло El Espectador. Поселившись в Латинском квартале, он потихоньку проедал свои сбережения и зарабатывал сбором пустых бутылок. Под влиянием рассказов Хемингуэя Маркес написал одиннадцать вариантов «Полковнику никто не пишет» и «Город дерьма» – книга, которую позднее переименовал в «Недобрый час». Закончив «Полковника», Маркес отправился в Лондон, откуда вернулся в Южную Америку, но не в Колумбию, а в Венесуэлу – прибежище колумбийских беженцев и эмигрантов. Он завершил работу над «Городом дерьма», написанным по мотивам событий la violencia.
Маркес оставался недоволен своими произведениями, хотя было очевидно, что он уже создал собственный неповторимый стиль. Он считал, что его ранние рассказы были неэмоциональны и оторваны от реальности: «Палая листва» – слишком «фолкнеровской», а «Полковнику никто не пишет» и «Плохие времена» – слишком далекими от того, что он хотел написать на самом деле. Он знал, что местом действия должен быть Макондо, но все еще не понял, как именно надо рассказать «все как было». Должны были пройти годы, чтобы Гарсиа Маркес стал с маниакальной настойчивостью повторять, что «Полковнику никто не пишет» – лучшая его книга.
А тогда повесть «Полковнику никто не пишет» не принесла писателю славы. Более того, не только такие тонкие ценители и глубокие истолкователи его творчества, как перуанский писатель Марио Варгас Льоса, но и сам Гарсиа Маркес на волне поистине сказочной популярности романа «Сто лет одиночества» готовы были считать ее, наряду с многочисленными репортажами, рассказами и повестями, чем-то если не второстепенным, то предваряющим. «Этот мир, несмотря на свою сцементированность, жизненность и символичность, страдал однако недостатками, которые мы сегодня, оглядываясь назад, обнаруживаем благодаря роману «Сто лет одиночества»: он был непритязателен и скоротечен, – писал Варгас Льоса. – Все в нем билось за право расти и развиваться: люди, вещи, чувства и мечты означали больше, чем казалось на первый взгляд, потому что словесная смирительная рубашка сковывала их движения, отмеряла число их появлений, опутывала в тот самый момент, когда они готовы были выйти из себя и взорваться в неуправляемой, головокружительной фантасмагории».