Да, деловой стиль, в котором Шекспир распределяет между родственниками свой скарб, удивляет. «Но ведь, кажется, в этом и заключается смысл завещания? – иронизирует О. Дмитриева. – Или гению следует непременно писать его гекзаметрами?» Известны духовные завещания, написанные в возвышенном ключе, но, как правило, они составлялись задолго до смерти и являлись частью литературного творчества. Шекспир же изъявлял свою волю в момент серьезной болезни, и едва ли ему было до высокого штиля.
Другая интригующая деталь – отсутствие книг и рукописей в перечне материальных ценностей, передаваемых семье. Для одних – это бесспорное доказательство того, что Шекспир не был великим драматургом. Другие возражают: родственники Шекспира были людьми неграмотными, и книги и бумаги были им ни к чему. Более того, возможно, писатель продал или раздал книги, покидая Лондон, а собственные рукописи сжег. Разрыв со сценой мог ознаменоваться душевным кризисом и даже уничтожением своих творений.
Наконец, смерть Шекспира из Стратфорда прошла незамеченной, единственный отклик на смерть гения – запись в стратфордском приходском реестре: «25 апреля 1616 погребен Уилл Шакспер, джент». А ведь, когда умирал поэт, коллеги писали элегии на его смерть, издавали памятные сборники. И. Гилилов полагает, что молчание столичных собратьев по литературному цеху симптоматично: Шаксперу не посвящали траурных элегий, поскольку знали, что он не был Шекспиром. Но зачем они тогда приезжали к нему в Стратфорд? Ведь, по преданию, Шекспир умер от лихорадки, подхваченной в результате бурных возлияний с коллегой, Беном Джонсоном {35}.
А что касается элегий и надгробных од, то «в XVI веке современники никогда не утратили бы чувства дистанции между джентльменом-поэтом, предававшимся этому занятию на досуге, и поэтом, выбившимся в джентльмены благодаря своему ремеслу, – пишет О. Дмитриева. – Первых было принято прославлять в панегириках, вторых в лучшем случае хвалить в своем кругу». Кроме того, драматургия считалась «низким» жанром, в отличие от поэтической лирики или романа (не случайно Шекспир, кем бы он ни был, издавал при жизни только свои поэмы и сонеты и никогда – пьесы). Да и стоило ли ждать бурной реакции на смерть Уилла Шекспира, если само известие о ней могло достичь столицы спустя много месяцев?
И еще. Успех шекспировских пьес отнюдь не означал, что имя их автора хорошо известно – первые издания пьес Шекспира, вышедшие вслед за поэмами, были анонимными, без обозначения фамилии писателя. В те времена авторского права еще не существовало, и, продав пьесу театру, писатель переставал быть собственником своего произведения. У Шекспира не было всенародного признания – его имя было известно лишь узкому кругу литераторов и актеров (достаточно сказать, что чиновник, плативший за спектакли при королевском дворе, вместо Shakespeare писал Shaxbird).
Так или иначе, но всевозможные противоречия и белые пятна шекспировской биографии стали причиной возникновения самых невероятных версий. Появились ученые труды, согласно которым настоящими авторами пьес Шекспира были и Фрэнсис Бэкон {36}, и граф Рэтленд[11], и полуреальная возлюбленная Барда Энн Уэтли, и его реальная жена Энн Хатауэй, и чуть ли не королева Елизавета. Каждая из этих теорий подтверждалась массой косвенных свидетельств, но все они при ближайшем рассмотрении оказывались несостоятельными.
К примеру, отказывая «крохобору» Шаксперу в праве быть гением, И. Гилилов с легкостью приписывает его произведения «целомудренному» графу Рэтленду, который, однако, страдал венерической болезнью, отравившей его брак. Существует якобы масса подтверждений того, что именно Рэтленд писал пьесы: и особый кембриджский жаргон, проскальзывающий в некоторых произведениях, и знание придворных обычаев, и то, что последняя пьеса появилась в 1611 году…
Но даже если граф писал под именем Шекспира, то как быть со «смуглой леди сонетов», живой образ которой едва ли мог порадовать его жену. В другом герое сонетов – «белокуром друге» – легко угадывается граф Саутгемптон (близкий приятель Рэтленда и покровитель Шекспира). А в свете высоких моральных качеств, приписываемых Рэтленду, и его возвышенной платонической любви к супруге странными кажутся лирические строки, обращенные к мужчине.
К тому же, многие знали Шекспира из Стратфорда: кембриджские однокашники Рэтленда, Бен Джонсон, издатели. И все они десятилетиями хранили тайну псевдонима графа. Возникает вопрос – зачем? Особенно если учесть, что слухи о недуге Рэтленда циркулировали при дворе, равно как и намеки на то, что действительно было страшным грехом, – на самоубийство графини. Трудно поверить в столь избирательную «тактичность» десятков людей, обсуждавших подробности семейной жизни четы Рэтленд, но сохранивших инкогнито графа как автора гениальных творений.
35
36