Закрываю глаза. Я живу тут в комфортном номере,теплый душ, белые простыни, свет не гашу в ночи.Мы же даже не знаем, в каком ты году тут помер,мне показывали кирпичи.
Красные, черные, с отпечатками человских ладоней.Может быть, что какая-то из них твоя?Или все же под громадной ногой СЛОНовьейничего от тебя
не осталось, никакого следочка малого,никакого оттиска, не у кого спросить.Мне о тебе рассказывала твоя внучка, моя мама,в прошлое нить.
Говорила, что от тебя остались сапоги кожаные добротныеда бабушкины разговоры, полные вдовьих слез.А дети твои все выросли, Иван стал плотником,похоронен в городе роз[3].
А Настя, счастье твое, родила мою маму почти что в сорок.Потом моя мама родила меня – ее позднюю умницу.А сапоги мы твои храним. Они оказались сорок второго,сын мой хотел в них на улицу.
Для форсу или еще с какой подростковой целью,да только бабушка заголосила: «Сними, дурак,не в пору они, не в пору они тебе». Загородила собою двери.Не в пору, сынок, не в пору.Да будет так…
IV
Память
Письма неотправленные,письма отравленныелюбовью и болью.Писались чернилами, потом, слезами, кровью,почерком кружевным, запятыми да точками бисерными.За какое-то время до выстрела.Разреши поделиться мыслями…
А как вышло-то так, что теперь наша память,этих мест святых наша рана,принадлежит не нам, а нам лишь магнитики ширпотребные,принадлежит тем, кто придумал формулу слов «генетическое отребье»?Как так вышло, что горюшко мое, мою память о прадедеотобрали и сделали гаденькой-гладенькой,что тот валун из фундамента каталажки,чем-то навроде лакмусовой бумажки.Как так вышло, что то, на чем мы стоим,вкопанные по животы да по плечи,превратилось не в светлый дымот поминальной свечки,а в браваду, в расковыривание гвоздем,в шрам людоедства, в критический пост.Мой прадедушка стал для этой земли золотым зерноми теперь он во весь свой роствстал и требует: «Говори!Говори и память не отдавай».Ему было то ли сорок два, то ли сорок три,когда он из ада попал в рай.
V
Секирка[4]
Сидели они на жердочках, словно птицы.Росли у них на спинах голубиные крылья.Были кирпичного цвета их немолодые лица.И пахло страхом. Страх пахнет гнилью.
Тут сколько ни пересказывай, все равно мало,тут сколько ни поминай, все равно всех не помянешь.Прадед мой явился прям там, во храме,ровесник мне, моложавый поджарый старец.
Я писала записочки, разделяя живых и мертвых.«А у Господа живы все», – сказал иронично-колко.А потом поэта процитировал – про статус жертвы.И еще показал мне синюю крошечную наколку.
VI
Народ
Мой прапрадед – купец первой гильдии —никогда не видел свою правнучку Лилию,но она получила от него больше,чем изумрудную брошку,спрятанную за подкладкой.Он передал ей хватку.
Мой прадед умер в концлагере Соловецком,не оставил вовсе никакого наследства,но вся семья после его кончинынаходила причиныникому ничего не рассказывать.Говорили только, что поняли с одного раза.
Мой дед прошел две войны, был ранен трижды.За двором у него росли три крученых вишни.
Его первая женщина загуляла с немцами.Вторая была примерной. Со второй они не были венчаны,но прожили полвека, а может, и больше, со счета сбились,в бедности, которой тогда гордились.
Мой отец был физиком с идеальным почерком.Я была его младшей любимой дочерью.Неудавшейся пианисткой – кисти-циркули.Мы с ним вместе читали романы Пикуля.И как будто бы даже были счастливы в девяностые,а потом я стала взрослой.
Мой сын смешанной крови еврейско-русской,мало говорит, много чувствует.И на его долю тоже уже выпало всякого.У него и моего прапрадеда характеры одинаковые.Девятнадцатый август разменял недавнокупца первой гильдии прапраправнук.
Говорят, человек живет в памяти трех поколений после,затем исчезает, память о нем выкуривается папиросой.И кажется, что человека никогда и не было.И кажется, все с листа начинается белого.Но это не так, поверь мне, я не помню, откуда знаю,что все они присматривают за нами из рая.