Выбрать главу

Дома! Ну, пошли пока. Не болей!» Движение! Мертво ́ только на Сулаке… Вот, тебе ИВС шмонами запал, присядками с голым задом, значит, в управу часто дёргали. Мне Сулак собачьим холодом будет помниться и собачьим же брёхом.

Двухместка на южной стороне, сука прямо под ней в клетке.

Ветер в решку, стекло покоцано. Ноги в рукава куртки засуну, застегну – коленки согреются, считай, сон пришёл. Пару раз ночью тусанулся – вообще мертвяк отобрали… Ну! Продольные в тапочках, пика не закрывается… Нет, хлеб я на регистре сушил. Тебе надо было воды больше пить, хотя я тоже… почти четверо суток не мог на дальняк сходить… Такая скотина человек… СИЗО после этого – рай! Ты вчера с Геной-дубаком прикалывался, ты откуда его знаешь?.. Да я сразу просёк, что ты подвальный! А шныря Венку помнишь?.. Его из баландёров нагнали, с кем успел, простился… Да, тут, на новом корпусе, вообще вилы. Чумазого, сигарчух тусануть – зови корпусного или оперативника. На восточной стороне ни одной кобуры на подвал, и по мокрой не словишься – стояки не совпадают. По воздуху – везде карманы, запретка рядом, кто-нибудь да тусуется. И по-стрёмному на решку тянут, и по пустякам – карцер из-за наших не пустует… Да, тюрьма тесная. А ты как вошёл, Костян сразу сказал: рыбина ещё та! Теперь к себе подтянет, нормально будет. Подельников много? А откуда же мулечка ночью пришла?.. Это соседей уводят… Сейчас придём, а у Костяна купчик готов. Или чифирнём? Келеш вроде не намечается…

* * *

Я будто знал, что уединённые прогулки у нас начнутся с Седым, близким по возрасту, опрятным и внимательным. Может быть, кумовским осведомителем, но и к этим я относился спокойно, как к погоде.

Приютившая меня на два года система имела свою довольно жёсткую типологию. Бродяги, мужики, теплотрассники; крытники, строгачи, первоходки; директора, коммерсы, барыги; обиженные, опущенные и просто пидоры. Разбег по мастям. Через пару месяцев оказалось, что мне интересней всех бродяги: даже самые молодые, едва перешагнувшие порог восемнадцатилетия братки, не путались в понятиях «свобода» и «воля». Воля для них была за воротами централа, а свободными они чувствовали себя и в карцере. Чтобы не рушить доверительные отношения, мне приходилось утаивать настоящую правду и от них, сделавших свой выбор сознательно, окончательно и вполне им довольных. Свобода же человека состоит в том, чтобы противостоять зависимости от своего типа.

Сотни людей – шалунов и несчастных, по старинному определению, – оказывались на день, неделю, а то и на год рядом со мной, и не я, а они искали доверительных отношений. Другие, мелькнувшие мимо, составляют и для этой системы маргинальный, опустившийся, деградировавший тип. Или сброд. В массе этим уже ничем не поможешь. Сталкиваясь с ними в превратках, на этапах, в карантине, я бывал подавлен количеством, но в «чистых» хатах их порой не оказывалось вовсе.

Невразумляемые и необучаемые, неряшливые во всём, они в любой момент могли нарезать косяка, после которого наказывались литровым кругалём в лоб, и колотили, как правило, себя сами, да с таким старанием, что от литровух отскакивала эмаль. О чём мог спросить такой, и что ему вжёвывать, если он уверен, что удар в лобешник разрешает все проблемы?

Но уйму-ка я своё раздражение. Принимая ближнего таким, какой он есть, мы делаем его хуже, а принимая таким, каким он должен быть, заставляем его быть таким, каким он может стать. При этом я не боюсь обмануться. И вовсе не потому, что уверен: людей, которым можно доверять, больше, чем кажется, – это дела не решает.

Брат лихой Андрюха П., прогоны от которого читала потом вся тюрьма, охотно жевал мне за людское-воровское, вспоминал Соликамск, «Белый Лебедь», где прямо, где полунамёком рисовал свои будни со всеми этими наездами, разводами, стрелками – и превращался в совершенное дитя, когда я читал ему сказки Бориса Шергина, отыскавшиеся у книгоноши. Шалун В. отлавливал свои жертвы на дачах, насиловал на занозистых досках голенькими, а потом норовил ещё и уши им отрезать. Суд над ним был закрытым, на приговоре родственник одной безухой прокричал, что В. ждут на всех местных зонах, освободится он, считай, задолго до срока, и в последние часы В., конечно, было ни до чего. Выехать за семафор он был не в силах, засухариться[7] на тюрьме – уже не получится. Месяц-другой мы общались регулярно, и от меня он узнал, что нет ни одной такой мерзости, которая не признавалась бы где-нибудь и когда-нибудь за добро. Я не мог наверняка сказать, где краснокожие хранили добытые скальпы, что на виду – это точно, а он – куда подевались отъятые уши.

вернуться

7

Скрытничать, утаивать что-либо. – Прим. ред.