Бывает, посмотрит он в небо, будто надеясь увидеть летящего на параплане своего лучшего друга Антоху, сумевшего избавить его от вредной привычки, тоски и разрушения.
«Смотри!» – услыхал Володька голос Антона сквозь сладкую дремоту, очнулся, а навстречу ему сквозь дождь несётся фура. Увернулся он в последний момент.
«Я за тобой по пятам буду ходить!» – вспомнил он слова друга, остановил машину и, уткнувшись в руль, сказал:
– Прости меня, брат! Спасибо за всё!..
Шифр императрицы
Это был обычный промозглый ноябрьский вечер, как и множество других за последнее время. Моросил холодный дождь, подгоняемый северным ветром. Камин отсырел и остыл из-за попавшей в трубу влаги. Размокшая сажа, влажными хлопьями и комьями обваливаясь на колосники, шуршала, словно шептала о необходимости почистить дымоход и трубу.
– Подумать только, мы вдвоём никак не можем растопить камин! Как жаль, что отец отпустил прислугу. Но он редко когда ошибается, вероятно, это правильное решение в сложившихся обстоятельствах, – сказала, обращаясь к сидевшей в каминном кресле подруге, Анна Гринберг, усердно дуя в поддувало камина. Её надежды на то, что маленький огарок свечи, подсунутый ею под дрова, поможет им разгореться, оказались тщетны. – Во всём нужна сноровка, я понимаю, но ведь это примитивное, простое дело – развести огонь в очаге! – удивлялась она.
Анна – милая девушка, не блиставшая среди своих сверстниц в гимназии внешней красотой, но считавшаяся одной из самых одарённых в естественных науках гимназисток – проживала бо́льшую часть времени с отцом в Кронштадте. Как раз это и спасло её подругу Софью, бежавшую из Петрограда после революционного переворота. Семья Гринбергов любезно приняла её и разместила у себя.
Хозяин дома – известный в Кронштадте стоматолог Шимон Моисеевич Гринберг, еврей-ашкеназ – имел успешную частную практику и мог позволить себе двухэтажный дом с мезонином. Для удобства пациентов спереди и на торце первого этажа дома номер пять на «бархатной» стороне Николаевского проспекта красовалась вывеска в виде зуба с большими корнями, на которой было написано: «Шмн. Гринберг, дантист».
Давно зародившаяся дружба талантливого еврея-дантиста и градоначальника, главного командира порта и военного губернатора адмирала Вирена, позволила первому основательно обосноваться в Кронштадте и вести практику в этом удивительном и закрытом городе. В основном пациентами Гринберга были люди состоятельные: офицеры, немногочисленные чиновники и члены их семей. Шимон Моисеевич, или, как называли его другие евреи, Шимон бен Моше, несмотря на однообразие местного общества, полюбил Кронштадт, представлявший собой не просто красивый город, а сложное фортификационное сооружение, наполненное моряками и морскими офицерами.
– В моё отсутствие прошу вас, дорогие, дома не покидать! – говорил каждое утро перед уходом доктор Гринберг дочери и её приятельнице. – Ситуация в городе непредсказуемая и крайне опасная!
– Мы понимаем: никому не открывать, никого не впускать, – скороговоркой отвечала Анна, картаво произнося слова с коварной буквой «р».
– Вот и славно! – улыбался Шимон Моисеевич и спешно уходил на первый этаж своего дома вести приём пациентов.
– Знаешь, Соня, если бы оказалась одна, вот так, как ты, я не знаю, смогла бы спастись или нет… – задумчиво сказала Анна, глядя на пламя от разгоравшихся дров в камине.
– Смогла бы, обязательно смогла бы! – ответила подруга, внимательно смотревшая на огонь.
– Люблю смотреть на огонь. Так хочется, чтобы он забрал все обиды, переживания и страхи, – тихо сказала Анна.
– Обиды и переживания не самое опасное и тяжёлое, моя милая! Мне представляется, то, что сейчас происходит, в тысячи раз будет страшнее. Нам нужно либо бежать из страны, либо как-то приспособиться. Tertium поп datur![1]
– Я не верю, что всё так катастрофично, да и отец не говорит об отъезде из страны, – сказала Анна.
– Я видела всё своими глазами, что было в Петербурге той ночью. И никогда не смогу забыть тот ужас, который испытала. Ты совсем не бываешь на улице, а тем временем в городе произошли перемены, и они страшны по своим последствиям, – тихо возразила Софья.
– Я знаю больше, чем ты думаешь! Я не глупа! Жизнь здесь, в Кронштадте, не то что в Петербурге, конечно. Однако на протяжении последних лет уже несколько раз в городе и на флоте поднимались мятежи. Каждый раз находился выход, но теперь всё намного опаснее. Когда отец прочитал в местной газете, что мятежный дух, овладев революционно настроенными массами, захватил Петроград, что свергнуто правительство и установлена военно-революционная власть – власть большевиков, я была сама не своя. Что теперь будет, никто не знает! В Кронштадте революционный накал и эйфория были колоссальными, как цунами! Толпа моряков зверски растерзала адмирала Вирена и несколько дней не позволяла захоронить его тело… – не в силах сдержать нервную дрожь, Анна рассказывала подруге то, что пережила за эти дни.