Поэтесса так и не написала.
Критик прилёг на диван и закрыл глаза. Потом открыл. Светило солнце. Наступило воскресенье. Первым делом критик схватился за смартфон, разблокировал его и уставился на экран. Написала?
Нет. Не написала.
Критик отбросил смартфон в сторону и захотел что-нибудь ударить, но сдержался. Гнев сменился тоской. Ладонь, сжатая в кулак, бессильно упала.
Где-то с час критик пролежал на кровати, потом неспешно позавтракал, сел за стол и за три часа написал рецензии на два средненьких поэтических сборника. Чуть успокоившись, встал и подошёл к книжной полке. Глаз упал на томик Омара Хайяма. Да, тот самый, что он подарил поэтессе, когда они познакомились. Критик достал книгу с полки, погладил её. Казалось, будто он гладит спину поэтессы.
Он открыл книгу на случайной странице. Прочитал:
Долгожданная расслабленность ушла. Критик, забеспокоившись, перелистнул страницу.
Ещё несколько страниц. Руки слегка дрожали.
В замке входной двери заскрипел ключ. Критик сжал в руках книгу и побледнел.
Дверь открылась. Кто-то вошёл внутрь.
Критик выскочил в прихожую. Книгу он сжимал в руках.
У входа стояла поэтесса. Всё в том же платье цвета форзаца дореволюционных книг. Всё в той же чёрной шляпке, которую она вешала на крючок у двери. Со своим чемоданом.
Это была она.
– Привет, – улыбнулась поэтесса.
Критик подошёл к ней и обнял. Та сначала удивлённо отстранилась от него, но критик был настойчив, и она ответила на его объятия.
– Что с тобой? – к улыбке примешалась нотка недоумения. – Ты чего такой бледный?
Критик ничего не сказал, только обнял её крепче.
Она перестала задавать вопросы. Обняла его за шею и прижалась щекой к его щеке. Так они простояли минуту. Критика всегда смущали такие проявления нежности, но не сегодня.
– Где ты была? – спросил он. – Я тебе писал.
– На семинаре, – ответила она. – Мы ведь уезжали в Переделкино. Связь была ужасная, и я зарядку не взяла… Я же тебе говорила, ты забыл?
Он не помнил ни про какое Переделкино. Но не стал задавать вопросов.
– Забыл, – поняла поэтесса. – Как всегда. Живёшь в своём мире. И потому пишешь так хорошо. И не стрижёшься!
Она взъерошила ему волосы.
– Прости меня, – тихо сказал критик. – Прости.
– За что? – поэтесса отстранилась от него.
Он стоял напротив неё, слегка сгорбившись, и, заметив это, выпрямился.
– За то, что часто тебя не замечаю. Не помогаю. Не поддерживаю.
– Да брось, – поэтесса сняла обувь, убрала её в небольшой шкафчик у входа, прошла на кухню и поставила сумку с вещами на стул. – Ого, ты всё тут помыл!
– Да, пока тебя не было. – Критик пошёл за ней. – Скажи, всё в порядке?
– Да. – Поэтесса озадаченно взглянула на него. – Меня только беспокоит, что ты ничего не помнишь.
– Да, я напился тогда хорошо… Прости.
Он отложил книгу на тумбочку.
Поэтесса слегка улыбнулась, и критик понял, что его слова прозвучали искренне.
– Это что, Омар Хайям? – Она подошла к нему и взяла книгу в руки.
– Да… – Он смотрел, как она рассеянно листает книгу.
– Ты был так мил вчера. – Поэтесса положила томик обратно на тумбочку. – Но я за тебя испугалась. Меня удивило, что за нашим столиком сидел Митя, а тебя там не было.
– Митя? Колобок, что ли?
– Да, Митя Беспалый. Мы с ним работаем вместе.
– Он в тебя влюблён.
– Да, я знаю.
Критик снял очки, бросил их рядом с томиком Хайяма. Обнял поэтессу. Поцеловал. Почувствовал тепло её губ. Аромат её духов. И сквозь запахи улицы и долгой дороги уловил её запах. Запах чистого тела после душа, тщательно вымытых волос, духов с цветочно-зелёным ароматом. Именно её запах.
– Ты меня вправду испугал. – Поэтесса тоже его обняла. – Тебя не было. Митя сидел пьяный и ничего не мог толком сказать. А я была уставшей, так как прошла в полуфинал, потом читатели подходили, мы фотографировались… А тебя я так и не нашла. Спустилась по лестнице вниз, вышла на улицу. Ты стоял у фонарного столба, но свет на тебя не лился. Ты был во тьме и прижимал к уху телефон, звонил кому-то. Я окликнула тебя, подошла, ты обернулся и не узнал меня. И говорил всё, почему-то по-итальянски, а я же была здесь, перед тобой…