Мне снится мама.
Париж — тоже город гомиков. Только еще роскошнее. И в нем тоже все дублировано на чужой язык, только французский, — еще большая дурь, чем голландский. Вспоминаю Мауни. Уй, иль э ля. Но название станции я, кажется, понимаю, хотя они даже такое простое слово, как «лес», и то умудряются писать по-извращенчески. «Gare de l'est»[335]. У них тут все не как у людей, вместо обычного exit'а[336] у них какой-то Sortie[337]. Я ступаю на хорошо прожаренный солнцем тротуар и минут семь-восемь полностью дезориентирован. Я понимаю, что я один. Ни Рози, ни Гюлли. Конечно, пассажиры в поезде не были моими приятелями, но по крайней мере с ними мы были в одной, как говорится, лодке. А тут я один, и все, что у меня есть, — номер телефона. Rikki Don't Lose That Number[338].
Мне стало немного легче, когда я увидел «Макдональдс»: хоть что-то знакомое! А после пятнадцати минут в магазине «Интим-Эротика» настроение совсем поднялось. Когда он у тебя стоит — и самому как-то спокойнее. Здесь никто не умеет с тобой объясниться, и все же приятно оказаться в таком месте, где тебя никто заведомо не поймет. На родине все думают, что они тебя понимают, а здесь таких недоразумений не предвидится. Телефон-автомат не принял три вида монет, а карточку «Visa» не берет. У меня ушло целых два киловатта энергии на то, чтоб выяснить, что в Париже нет ларьков и телефонные карточки продаются только в барах. То есть в тех барах, в которых продают сигареты. Купить телефонную карточку по кредитке нельзя. Я решаю забить на это и посвящаю остаток дня осмотру достопримечательностей: самых знаменитых банкоматов Парижа. Я совсем заблудился (если это слово уместно в отношении города, в котором я смог бы худо-бедно сориентироваться, только если бы ядерщики с островов Муруроа[339] взорвали в нем в порядке испытания парочку бомб), — но вот я достал маны, — а мой «Tabac» к тому времени уже закрыли. Но вроде бы другой, в противоположном конце, еще работает. Сложная страна. На тротуаре стоят стулья, и все пьют кофе, хотя уже настало время ужинать. Колготок мало, что само по себе радостно. Из открытого бара — «Owner of a Lonely Heart»[340], песня Yes. Символично? Или «No»? Тротуары чертовски узкие, и иногда мне встречаются умопомрачительные суммы, от полумиллиона до 1,2 — самые высокие из всех виденных нами сумм, хотя они не идут ни в какое сравнение с ценой за Памелу: 4,7 млн. Француженки — капиталовложения на каблуках, только, на мой вкус, чересчур субтильные. В Париже, судя по всему, дефицит грудей. Всё какие-то птахи с ножками, как спички. У них спереди — по два крошечных кусочка. Наверно, исландцы могли бы здесь найти для себя хороший рынок сбыта, если уж на родине постоянно все урезают и говорят о недостаточном использовании сырья. Но в одежде француженки выглядят шикарно. Французские ароматические свечки.
Я еду в метро. А куда? А это тайна, покрытая мраком. Мраком за окнами поезда. Напротив меня сидит пожилая китаянка (ц. 3 500). Она растрепанная, лохматые черные волосы и на коленях сумка из кожзама. Платье — бесцветность до коленей, короткие ножки болтаются на весу. На них старые кроссовки «Рибок». Ноготь на большом пальце у нее наполовину оторван: кусочек ногтя загнулся вверх и виден на фоне серо-бурого платья. Китаянка. Я смотрю на нее. Она быстро движется в сторону сквозь пространство. Глаза от скорости покосились, от неподвижности устали, мясистые губы пересохли. Кто она? Куда едет? Пожилая китаянка. Она — это я.
Я — пожилая китаянка.
Я — пожилая китаянка, быстро еду сквозь синюю тьму, и из нее торчит кусочек ногтя, который царапает воздух. Да. Я в своей жизни ничего путного не нацарапал. Вся моя жизнь — такая вот царапина в воздухе. На следующей станции она оборвется.
С какой-то дури я выхожу на той же станции. Иду за китаянкой по весьма религиозному эскалатору. На каком-то газетном углу я смотрю, как она исчезает в толпе, как точка в плотном тексте. Я прихожу в себя и сажусь на стул на тротуаре. Каким-то непостижимым образом мне удается заказать пиво. После одного стакана с меня слетает китайское наваждение и прилетает мое старое «эго». После четырех стаканов и четырех звонков по телефону мне удается достать мою венгерку. Голос еще более радостный, чем я опасался. Мама сказала бы: «Бойкая девчонка». Невольно представляю их вместе на свадьбе. Она назначает мне встречу сегодня в десять вечера в баре. Святый Халлдоре Кильяне! Надо, что ли, записаться на интенсивный курс, обучающий тому, как производить приятное впечатление. Но вместо этого я остаюсь сидеть под открытым небом на какой-то кочке, истекая потом под кожанкой, и хлебаю пиво. За соседними столиками — какие-то ароматические свечки. Какие-то люди с сигаретами. Как будто это прямо что-то такое особенное. Здесь умопомрачительный шум. Ревущие машины — гробы на колесиках на четыре посадочных места, — а на тротуаре бесконечный показ мод. Я провожаю взглядом задницы — одну за другой. Успеваю разглядеть две беструсовые. Бритва в Амстердаме. А зубная щетка скоро будет в Будапеште. Мне надо быть гражданином мира. Пришел цветочник, какой-то венесуэльский механик с кислой улыбкой, и я собрался купить Катарине розу, но он не подходит к моему столику. Вот зараза! Как ни крути, я всегда останусь самим собой. Хотя я и несносен.
Хотя я и несносен. Все прямо сговорились затащить меня в этот бар с каким-то алкашиным названием. «Пер транки». На пути туда я оказываюсь в давке на узкой улице, с трудом протискиваюсь мимо двадцати шести бигсайзовых грудей, которые выглядывают из дверей, полуголые. Секс-бизнес здесь не так высоко развит, как в Амстердаме, но проститутки шикарнее и почтеннее, и вид у них не такой потаскушный, иные могли бы запросто баллотироваться на пост президента Франции. Я рад за французский народ, что у него есть такие большие груди, и я в отличном настроении иду на свидание со своей интернеточкой. Заглядывать в секс-шопы, однако, не рискую — из опасения при выходе нарваться на Кати. «Ах, вот ты какой!» — по-венгерски. Женщины ведут себя так, словно секса в мире нет, только разве что в момент их оргазма. Что неудивительно, поскольку они свои причинные места могут увидеть только в зеркале с какого-нибудь извращенческого ракурса. Мы же — напротив: весь день у нас в карманах болтаются эти ключи. «Женщины против секс-индустрии». Зашибись! Святая Хофи допустила до себя Трёстов хвостик. Помню его в бассейне. Невелика птица. Причем неперелетная. Все же я стараюсь выкинуть из головы Трёстов член, прокладывая путь сквозь эту разношерстую толпу на пешеходной улице в Париже. На свидании с венгерской обалдэйшн он не к месту.
I've Been Through the Desert on a Horse with No Name[341].
Когда я наконец дошел до бара, то опоздал на десять минут, и вся кровь у меня прилила к своему средоточию: сердце колотится, а все остальное обмякло, как будто между ног положили кусок теста. Я — Блин, только вместо «б» у меня «X» — для Храбрости. И сейчас, когда я вращаю очками, а вместе с ними и головой по сторонам, меня больше не зовут Хлин Бьёрн. Бар желтый, как фильтр. На маленьких круглых столиках стоят лампы под красными абажурами в белый горошек, «сладенькие», как сказала бы Хофи.
Возникают волосы. И: Хай! Она ниже ростом, чем я думал. Кати. Катенок. И все же, когда она улыбается мне прямо в лицо, у меня внутри — 6,2 по шкале Рихтера. Чтобы поцеловать ее, мне приходится наклониться, и я быстро подставляю губы, как-то по-детски нетерпеливо. Она отпечатывает на каждой щеке по мощному венгерскому поцелую.
— So you are Blinur?[342]
Она права. Два дружка за столиком, male и female[343], меня несколько разочаровывают. Я здороваюсь с ними, прежде чем улучаю момент рассмотреть груди, которые целый год были сокрыты от меня по ту сторону экрана, Сети и океана. Оценить их объем трудно, синяя футболка просторная, хотя ее перерезает ремень от сумки наискось между волшебными бугорками, как ремень безопасности. Не могу сказать, прошиб меня горячий или холодный пот, а моя первая сигарета трясется, как сиденье в автобусе. Пока она растолковывает своим ровесникам причину моего появления в этом мире, я пытаюсь расслабиться и жду первых чисел. За нее можно дать 50 000. Нет, 60 000. Венгерский язык как бы промотан задом наперед. Это слушательный язык, а не разговорный. Слова выходят у них не изо рта, а из ушей и уже оттуда залетают в рот. Они берут все свои слова обратно. Ее друзья — какой-то «балласт». Жутко неинтересный контингент. Какой-то шахматист в очках, как у Элвиса Костелло, и чемпионка по плаванию (ц. 3500) с подкожными подушками на плечах. Похоже, что они — семейная пара. Интересно, какие шахматные фигуры вынырнут из нее. Однако мне по-странному приятно слушать их язык-конструктор, и я гашу недокуренную сигарету, чтоб зажечь новую, которая не так сильно трясется, скорее, мелко дрожит, скорее, включенный вибратор, чем сиденье в автобусе. За тем, как Катарина Хербциг огубливает свои слова, следит целая летающая тарелка с «Unun»[344]. Ее губы похожи на губы французской актрисы, которая играла в «Синем»[345]: глядя на них, забываешь, для чего человеку вообще даны губы.
338
Рикки, не потеряй этот номер
339
Муруроа — остров в архипелаге Туамоту, во французских владениях в Полинезии. На этом островке Франция проводила ядерные испытания.
341
Я переехал пустыню на безымянном коне
345
Часть трилогии польского режиссера Кесьлевского: три фильма, в названиях которых фигурируют цвета флага Франции «Красный», «Белый», «Синий»).