– Не уходи! Не уходи! – вырвавшийся из глубины души вопль был обращен вовсе не к матери. Она звала сестру во весь голос, с плачем и рвотой, с выступившей белой пеной на губах:
– Сухэ! Не уходи!
Когда в конце концов мать и сестра скрылись за гребнем горы, извиваясь на спине дяди, ухватилась за его уши и обмаралась прямо в штанишки.
Даже сейчас помнит эти сильные дядины руки – чем больнее била ногами дядю, тем сильнее они сжимали ее.
Она посмотрела в окно автобуса – мальчик лежал, вытянувшись на дороге.
У нее навернулись слезы: ″Счастливого пути, мама! Если я в чем и виновата перед вами, так это в том, что у меня не было счастливого детства″.
Хлынули слезы, и живот жутко заурчал вновь.
– Остановите! Прошу вас, водитель, притормозите! Мне срочно надо!
Она выскочила из автобуса и быстро сбежала вниз, на обочину. Водитель, ничего не понимая, посмотрел ей вслед:
– Ну и дела! Совсем уж взрослая, а… – Он кашлянул, поддал газа и уехал.
Казалось, что она вот-вот умрет от рези в животе, но, как только присела, приступ отпустил. Придя в себя, стала снова подниматься к шоссе по вязкой обочине, растерянно смотря на бегущего к ней по раскисшей дороге мальчика с непокрытой головой».
– Сестренка, ты спишь?
Молчание.
Всему причиной снегопад
Утром, не дожидаясь, когда мать скажет принести воды для умывания, Ынсо набрала воды и вылила в тазик, стоящий перед Ису. По его заплывшим глазам, по помятой от вчерашней выпивки физиономии было видно, что он до сих пор еще не отошел от похмелья.
– Я вчера ночью плакал? – спросил Ису у Ынсо.
– А что, не помнишь?
– Совсем ничего не помню. Но вроде немного всплакнул, не больше…
– А помнишь, как ты мне читал?
– Я?! Я тебе читал?! – удивился Ису, не веря словам Ынсо. – Что ж это так голова-то болит?! – пробормотал он и окунул голову в тазик.
В воде бритая голова еще сильнее посинела и напоминала чем-то сегодняшнее небо, затянутое снежными тучами над крышей дома. Его вены на голове за ухом от напряжения вздулись.
– Ты раньше никогда так не приезжала…
Подержав лицо в воде, Ису, видимо, вспомнил, как прошлой ночью читал книгу. Приняв от Ынсо полотенце, как-то глуповато улыбнулся. Темная тень от гор набежала на улыбающегося парня, отчего его бритая голова посинела еще сильнее, словно от холодного ветра.
– Зачем ты обрился наголо? Я видела, что другие подстриглись только сзади и с боков, а челку оставили.
– Я это специально – еду же на перевоспитание, на закалку души и тела.
Ису было не до смеха, он шутил через силу – рот искривился. Ынсо поняла все: ″Дурачок″, – и, делая вид, что хочет вытереть его полотенцем, погладила по бритой голове. На самом деле так хотелось не просто прикоснуться к его голове, а крепко-крепко обнять своего широкоплечего брата. Для Ынсо он все еще был маленьким четырехлетним ребенком. Так будет продолжаться всегда – даже если Ису женится на девушке по имени Чонхе, которую так страстно звал ночью во сне, даже если и его сын получит повестку в армию, – для Ынсо он по-прежнему будет оставаться четырехлетним ребенком.
Ису был первым человеком, благодаря которому в Ынсо зародилось чувство собственности. В детстве она всегда носила его на спине, отчего там высыпала потница. Когда кто-нибудь хотел снять мальчишку с ее спины и взять к себе на руки, быстро убегала, говоря: «Он мой, мой брат!» – и он все время был за спиной Ынсо, исключая время, когда мать кормила его грудью.
Кто знает, может быть, уже тогда она хотела бы дать маленькому Ису свою грудь, когда брала его на коленки и играла с ним. Может быть, уже тогда, от горькой зависти, что в ее плоской груди не было молока, как у матери, в ней и зародилось это чувство неполноценности.
Завтрак был на славу. Все время, пока мама готовила миёк-гук[23], жарила рыбу, доставала любимые Ису листья кунжута в соевой пасте и варила кимчхи-ччиге[24], глаза у матери были опухшими от слез. День ото дня она теряла свою былую красоту. От усталости глаза провалились, удлиняя линию двойного века, веки распухли от слез, глаз почти не было видно.
– Из-за снега дорога будет сложной. Вдруг снег пойдет еще сильнее, поэтому быстро ешьте да собирайтесь.
Хотя мать и поторапливала их, сама же свою ложку, которую держала в тарелке, поднесла ко рту только спустя некоторое время. Ису тоже только почерпнул немного риса, но тут же положил его обратно в тарелку и продолжал сидеть не двигаясь. За завтраком было тихо и безрадостно: каждый думал о чем-то своем, казалось, только колени под столом объединяли их вместе. Мать какое-то время погоняла в супе кусочки говядины, потом вынула их и переложила в тарелку Ису: