Приветливо улыбаясь, Ким зашел в магазин и купил упаковку сока.
Они остановились перед воротами дома – третьего от магазина. Поискав кнопку звонка и не найдя ее, Ким крикнул:
– Есть кто-нибудь?
Только на третий раз кто-то открыл дверь, послышалось шарканье обуви вышедшего на улицу человека:
– Кто там?
– Мы с телевидения.
Ворота открыла старая женщина:
– Вам же говорили не приезжать…
«Жена поэта?» – ей показалось, что женщина слишком стара, чтобы быть его женой, и Ынсо поздоровалась с ней в поклоне.
Старушка приняла от Кима пачку сока и повернувшись в сторону дома, сказала:
– Выходите! К вам гости.
Послышалось, как в доме открылась дверь комнаты, и из входной двери выглянула голова поэта:
– Раз уж пришли, заходите.
Старушка подобрела и тоже сказала:
– Проходите.
Ынсо, снимая обувь, оглядела небольшой, в три пхёна, дворик: на каменной ограде на солнце сушились начисто вымытые белые калоши, рядом с ними сохли нарезанные кусочки редьки и тыквы, а также пучки листьев редьки.
Пока она разглядывала все это, продюсер Ким зашел в дом и оттуда позвал Ынсо, переступая порог. В оправдание того, что задержалась во дворе, она сказала, что слишком долго не видела такой жизни.
В пустой комнате за столом напротив друг друга сидели поэт и продюсер. Присев рядом с продюсером, она подняла голову и тут же закрыла глаза: «Какое лицо!»
На первый взгляд лицо поэта показалось пополневшим, но на самом деле оно было не толстым, а распухшим. Казалось, что, если прикоснуться к нему пальцем и надавить, следа не останется, настолько сильно оно распухло. Кроме отечности, оно было еще и желтым. Казалось, что оно не сможет ни засмеяться, ни заплакать, оно не выражало ничего, было неподвижно.
Ынсо наблюдала, как старушка варила и подавала им чай из юльму[20], как Ким рассказывал что-то поэту, и как тот, слушая Кима, время от времени односложно отвечал. Словно пребывая во сне, Ынсо посматривала на солнечный свет, струящийся из двери.
Слушая длинный монолог Кима, поэт иногда коротко что-то отвечал, но глаза его были мертвы. Ынсо не слышала ни голоса продюсера, ни голоса поэта – просто потеряла дар речи, видя, насколько он болен – вплоть до цвета глаз.
На чашке были нарисованы цветочки примулы. Она расцвела на белоснежной чашке, но, как во сне, всплывало на ней и болезненное лицо поэта. Время от времени, глядя на чашки, Ынсо вставляла: «Какие красивые».
«Как же этот человек мог описать в своих стихах такую глубокую тоску?» Ынсо почти пришла в себя от душевного испуга, полученного при встрече с поэтом, и как бы издалека услышала голос продюсера Кима. Он прозвучал приглушенно, низко, словно Ким тоже был поражен болезненным видом поэта и теперь сожалел, что пришел сюда.
– Будете ли вы продолжать сборник «Молодой лук»?
Поэт отрицательно качнул головой.
– То есть вы больше не хотите писать?
Поэт кивнул, подтверждая слова продюсера.
– Почему же? – голос Кима прозвучал несколько иначе, чем минуту назад в интонации вопроса чувствовалось полное разочарование.
Поэт сидел молча, но, когда Ким еще раз переспросил его, заговорил:
– Я перестал тосковать. Поэтому я больше не смогу писать стихи. От того, что прошла тоска, душа моя стала похожа на ад. Когда я писал «Молодой лук», я переживал трудное время, у меня было много проблем в жизни, и я всегда тосковал по чему-либо – это и помогало мне писать стихи, но сейчас все ушло в небытие.
– Но разве ничего не изменилось к лучшему с того времени?
Вопрос остался без ответа, наступило молчание. Ынсо села поудобнее, взглянула на поэта, но он лишь поднял голову – это был взгляд в никуда, – скорее, напротив, окружающие вещи, желая посмотреть на него, собрались вокруг.
Продюсер, похоже, тоже был поражен болезненным видом и пустыми глазами поэта и больше не задавал вопросов. Прошло какое-то время. Поэт тихо заговорил:
– Однажды мне пришлось провести в затворничестве какое-то время в гостинице Итэвона. Тогда мне ничего не оставалось делать, как смотреть из окна. Внизу под окном проходили без всякого выражения на лицах растолстевшие американки и американские военные. Мне пришлось наблюдать за этим целых четыре дня.
Молчание.
– Мне кажется, что у меня больше не получится написать таких стихов, как опубликованные в сборнике «Молодой лук». Но если все-таки у меня и получится, то это будет благодаря такому же душевному состоянию, которое я пережил тогда у окна.
20
Юльму (율무) – бусенник обыкновенный – растение семейства злаков. Плоды юльму – это твердое блестящее крупное зерно голубовато-серого цвета. Чтобы приготовить из юльму чай, зерна сушат при достаточно высокой температуре, размалывают и заливают кипятком, мед и сахар добавляют по вкусу.