Сюго толкнул стеклянную дверь ресторана. С дочерью он обращался как с леди, поэтому пропустил ее вперед, а сам вошел следом. В отличие от нынешней молодежи, у него это выглядело естественно, ничего наигранного, и недалекий человек из-за красоты Асако вполне мог безосновательно принять отца с дочерью за старого джентльмена и его любовницу.
Сдав зонт в гардеробную, Сюго легонько дотронулся до плеча дочери и увел ее к бару. Асако не особо любила спиртное, но за компанию с отцом ей приходилось перед едой выпивать аперитив. Он был решительно против, чтобы дочь в это время пила американскую кока-колу или апельсиновый сок.
Бар пустовал. Скучающий бармен, глядя в зеркало за батареей бутылок, поправлял черный галстук-бабочку.
Официанту, подошедшему принять заказ, Сюго бросил:
– Мне мартини. – И, с ласковой улыбкой обернувшись к дочери, спросил: – А ты что будешь, Асако?
– Я? «Дюбонне»[5].
Официант отошел, Сюго одобрительно, словно подавая знак «засчитано», посмотрел на дочь.
Он строго внушал Асако, что даме пристало заказывать, во-первых, исключительно «женские напитки» – ликеры, вино, «Кюрасао», сладкие коктейли, а во-вторых, они должны гармонировать с цветом платья. Сегодня Асако была в платье темно-винного цвета и такого же оттенка туфлях. Отцовские уроки не прошли даром: она заказала красный аперитив.
Принесли напитки, отец и дочь с улыбкой переглянулись и чокнулись бокалами.
Когда они уселись за столик, перед Асако вновь встала проблема выбора. Она могла прочесть меню на французском языке. Ее с детства учили, как вести себя за столом с европейской кухней, и она ни в чем не ошибалась, но выбирать удачные сочетания блюд из меню научилась, только когда начала посещать рестораны с отцом.
Тот ел на французский манер: в левой руке держал хлеб, а в правой вилку. Разговор за столом должен быть приятным, с тонким, не обидным для собеседника юмором. Сюго специально обучал Асако этикету, чтобы она в будущем могла выступать в роли хозяйки грандиозных банкетов. И обычно уточнял: «Даже если это будет за границей».
– Ты японка и должна знать японскую культуру.
– Поэтому ты опять поведешь меня на спектакль но.
– В воскресенье в театре на Суйдобаси дают «Сёдзё»[6], там есть акт «Семь чудовищ», который исполняет только школа Хосё[7]. На сцену выходят сразу семь сёдзё, тут и двадцати, а то и сорока литров сакэ не хватит. В программке наверняка будет указано, что самый дикий танец исполняет один актер, остальные шестеро в нем не участвуют.
Асако вежливо промолчала.
Сюго хорошо чувствовал ее настроение. Пока он рассказывал, послушная дочь внимала, на первый взгляд с искренним интересом – как он ее учил, с «выражением, уместным для любого круга общения». Но он видел, что она все же слегка витает в облаках.
«Она меня не слушает», – подумал Сюго, однако продолжал говорить. С одной стороны, он гордился тем, что дочь в совершенстве освоила мастерство скрывать чувства за этой маской, с другой – его это даже забавляло.
После того как отец умолк, Асако не сразу вернулась с небес на землю.
– Что-то случилось?
– А?.. Да нет.
– Ты что-то от меня скрываешь?
Подошел официант забрать пустые тарелки. В зал со смехом ввалилась компания из нескольких мужчин и женщин, и разговор прервался. Отец и дочь молча смотрели на две красные с белой каймой гвоздики в неустойчивой, узкой посеребренной вазе.
Только что они выглядели вполне счастливыми, а теперь над столом повисла печаль, будто на солнце вдруг набежала тень.
По лицу Сюго было понятно, что ему совсем не хочется, чтобы вечер что-то омрачило. Брови с проседью нахмурились – он, как капризный ребенок, собирался любой ценой получить желаемое.
– О чем ты думала?
– Так, ни о чем.
– Нельзя лгать отцу. Ты можешь сказать мне все.
Когда Сюго проявлял свойственный ему эгоизм, его лицо становилось невероятно добрым и мягким.
– Ну же, говори.
Загнанная в угол, Асако потупилась и тихо произнесла:
– О маме…
– Ясно.
Сюго положил вилку на тарелку и вздохнул:
5
6