Бабушка готовила оливье, Кирилл Львович ставил на стол овощи (мама изумлялась, откуда в сердце питерской зимы такие алые, такие сладкие помидоры), чернобровый Гриша доставал сливовую настойку. Сёстры-рыжики приносили особенное мороженое, от которого Натан был без ума, и обязательно изящный сувенир в подарок маме – чашечку с клеймом ЛФЗ[4], льняную салфетку с вышивкой ручной работы или книжку в тиснёном кожаном переплёте.
– Боже, – всякий раз восклицала мама, – настоящие петербурженки!
– Ленинградки, – строго поправляла её бабушка Ася. При всей своей убеждённости в истинности христианства она оставалась непримиримой противницей возвращения Ленинграду исторического названия.
Оливье бабушки Аси был настоящим произведением искусства. Она готовила его с утра в сочельник, а когда ближе к полуночи все собирались за праздничным столом, торжественно выносила хрустальное блюдо и – отдельно – хрустальную вазочку с домашним майонезом. Эту вазочку бабушка почему-то называла «вазон», хотя Натан сразу представлял огромную цветочную клумбу.
– Милочка, возьми-ка вазон и перемешай салат.
Это был знак. Пир начинался.
Натан, задержав дыхание, выливал густой желтоватый соус в салат. На майонезе плясали блики. Идеальные, ровные кубики ингредиентов оливье соединялись с соусом, при этом сохраняя индивидуальность. Вот кусочки говядины и варёного яйца, огурцы – свежие и солёные, вот морковка (совсем немного), горошек, вот мелькнёт каперс (Натан долгое время думал, что «каперсы» – это что-то вроде крошечной рыбки, пока не узнал, что это маринованные почки растений). Вот кубики авокадо (никогда не слишком мягкого или слишком твёрдого – всегда идеально зелёного), а вот – беловатая мякоть чего-то ещё, явно животного происхождения. Но за движениями ложкой Натан никогда не успевал разглядеть разноцветные составляющие салата. Его торопили, отнимали блюдо. Салат шёл по кругу, терялся на другом конце стола. Натан зачарованно смотрел ему вслед, а когда блюдо возвращалось, магия уже рассеивалась.
Оливье распределяли по гостям. Сёстры-рыжики накладывали себе такие горы салата, что их тощие лица терялись за тарелками. Натан думал: «Может, они вообще едят раз в году – здесь?»; Мама с бабушкой привычно переругивались, но уже тихо (бабушка считала, что громко ругаться в Рождество – грех, она ведь только что с мессы). Папа урезонивал то одну, то другую. Сосед Гриша с вожделением смотрел на остатки салата. «Он, наверное, тоже приходит пожрать, – беззлобно думал Натан. – А что, я не осуждаю».
Пир продолжался до глубокой ночи. В доме пахло горячим вином с корицей. Бабушка выносила львовский сырник, истекающий горьким шоколадом. Завершали трапезу мороженым и кофе из чашечек костяного фарфора.
Но венцом пира оставался, конечно, оливье. Бабушкин оливье был не таким, как у мамы на Новый год.
Бабушкина низкоуглеводная («Кето», – говорила она, растягивая последнюю гласную на французский почему-то манер) версия не содержала в себе картофеля. В роли картофеля выступал авокадо, и Натан, который не ел этот странный овощ (или фрукт?) ни в каких других блюдах, признавал, что замена превосходна. За мясную составляющую отвечала говядина. И было ещё то самое – неуловимое, нежное. Мама раз в год шла на приступ:
– Тётя Ася, дайте рецепт.
– Только через мой труп, – неизменно отвечала бабушка, а потом смеялась, надувая щёку и двигая бровями. – Милочка, что тебе в том рецепте, если всё видно? – И торжествующе смотрела на маму, прекрасно понимая, что, во-первых, видно не всё, а, во-вторых, никто не знает правильных пропорций.
– Через труп, значит, – сердито заявила мама, когда они перешагнули порог пустой квартиры.
Сорок дней после бабушкиной смерти должно было исполниться аккурат к сочельнику, и мама решила декабрь посвятить разбору вещей, а двадцать четвёртого устроить поминки. Последний раз Натан навещал бабушку в конце октября, как раз незадолго до её неудачного падения. Он не знал, как будет себя чувствовать в опустевшей квартире: остался ли здесь «бабушкин дух», или просто будет казаться, что она куда-то уехала? И как себя поведёт мама?