Небесный страж Ли, ты посмеешь плеснуть на сцену еще пару плошек черной собачьей крови? [27] Да у тебя перед входом в усадьбу, наверное, всюду валяются трупы собак! Иначе откуда берется этот неиссякаемый дешевый трагизм? Сколько еще горьких драм ожидают меня по дороге на север?! Вот только… С моим нынешним настроем и характером наших с Лу Хайкуном взаимоотношений разве смогу я удовлетворить прихоти небесного военачальника?
– Я отдохнул, Юньсян, – прервал мои размышления Лу Хайкун, допив чай и подняв голову.
Поглядев на серый незрячий глаз, я потрепала мальчика по голове:
– Пойдем.
Тревожиться бесполезно, будущее все равно наступит. Ребенок наверняка напуган больше меня. Однако он держится храбро, а я, разумеется, не могу уступать ему в смелости.
Глубокая ночь холодна, зато под одеялом тепло. Я проснулась от того, что Лу Хайкун пнул меня.
– Ну вот опять… – вздохнула я.
После побега из столицы Лу Хайкун плохо спал. Стоило ему уснуть, как он начинал беспорядочно пинаться, словно в судорожном припадке. Я держала его ногу, пока он не затих, и только тогда ослабила хватку. В белом свете луны, проникавшем через окно постоялого двора, я заметила на лбу Лу Хайкуна капли холодного пота. Этот малец днем притворялся взрослым, а ночью раскрывал свое истинное обличье. Каким бы сильным он ни был, изгнать кошмары из головы не мог. Чтобы мальчик спал после полуночи, я обнимала его, гладила по голове и нашептывала на ухо успокаивающие слова вместо колыбельной:
– Все хорошо, все хорошо.
Утром, проснувшись, я обнаружила, что лежавший в моих объятиях Лу Хайкун уже открыл глаза и глядит на меня.
– Почему ты не разбудил меня? – спросила я, позевывая.
– Ночь выдалась беспокойной. Я хотел, чтобы ты поспала подольше, – тихо ответил он.
Я застыла с широко открытым ртом, не в силах завершить зевок. Этот ребенок проникал в самую суть, как никто другой.
Мы вышли на улицу, чтобы позавтракать. Я остановилась перед прилавком и попросила:
– Дайте четыре баоцзы.
– Ладно, плати два медяка.
Торговец завернул белые баоцзы в промасленную бумагу и протянул мне. Я достала кошелек, открыла его и позеленела, как будто проглотила жабу. В кошельке оставались пара кусочков серебра [28] и три медяка.
Мои сбережения! Мой капитал! По пути на север сверкающее серебро утекало из кошелька… Сердце разрывалось от боли. Мне захотелось топать ногами от злости. Неужели я правда отказалась от беззаботной, привольной жизни в доме министра?! Взяла и все бросила?! Мне не терпелось надрать себе уши. Почему я так поступила? Бескорыстное служение, самопожертвование ради любви – этим я занималась? К чему разговоры о высоких идеалах и принципах? Разве к этому я стремилась? Да? Или нет?!
Я мысленно раздавала себе пощечины, но голос торговца заставил меня очнуться:
– С тебя два медяка, барышня.
Вздохнув, я неохотно выложила два медяка в обмен на четыре баоцзы.
Опустив голову, я встретилась взглядом с Лу Хайкуном. При виде его правого глаза, полного серой мглы, мой гнев и сожаление мгновенно исчезли, и я беспомощно улыбнулась. Все-таки у меня слишком доброе сердце.
Пока мы шагали по улице, поедая баоцзы, я спросила:
– Мы почти на севере. Куда именно мы идем?
Мой беспечный вопрос ошеломил Лу Хайкуна.
– Юньсян… Ты ушла со мной, ничего не зная?
Я сжала пальцами баоцзы и скривила губы:
– Ну да, я такая простушка, совсем не разбираюсь в жизни. Прошу прощения, что ничего не знаю. Места здесь красивые. Я провожу тебя, куда скажешь, и пойду своей дорогой.
Лу Хайкун был еще мал. Он растерялся, поспешно схватил мою руку, крепко прижал ее к груди и взволнованно уставился на меня. Его губы дрожали, но он не мог вымолвить ни слова. Точно так же, как той злополучной ночью, когда застрял в нелепой позе.
Я не знала, какое место занимала в сердце Лу Хайкуна, но не сомневалась, что хладнокровие мальчика было показным. Все, что нужно, – это найти правильные слова, и его защита рухнет. Моя шутливая угроза причинила ему боль.
28
В Древнем Китае в качестве денег использовались серебряные слитки, которые разрезали на части для осуществления мелких платежей.