Наталия Андреевна Дьяченко
Магистр программы СПбГУ “Культура и искусство Венгрии”, в 2019–2021 гг. стипендиат программ “Хунгарология”и “Художественный перевод ” Института Балашши в Будапеште. В настоящий момент работает в Санкт-Петербургском государственном университете, переводит с венгерского. Переводила стихотворения из сборника Жужи Раковски “Фортепан” (публикации в журналах “Прочтение” и “Иностранная литература ”), статьи литературоведа Шимона Маркиша (публикации в собрании сочинений Шимона Маркиша).
"Пуля, которая убила Пушкина" — роман Гергея Петерфи (р. 1966), писателя, редактора, выпускника классического отделения, университетского преподавателя, лауреата премии Аттилы Йожефа. Предыдущий роман Петерфи, "Чучело варвара" (2016), тесно связанный с событиями венгерской истории начала XIX века, имел успех у венгерского читателя и переиздавался несколько раз. Роман "Пуля, которая убила Пушкина", вышедший в 2019 году, посвящен ряду тем, характерных для современной венгерской литературы: Петерфи рассказывает о жизни и упадке одного семейства, через призму его истории охватывая события всей второй половины XX века в Венгрии (начиная со Второй мировой войны), описывает влияние диктатуры на общество и ставит вопрос, как в условиях враждебно настроенного внешнего мира интеллигент, интеллектуал может сохранить себя и свою идентичность. В центре повествования — судьба трех поколений семьи Вальдштейнов (историка культуры Петера, его дочери Ольги и внука Кристофа), приверженных ценностям довоенного, буржуазного, гражданского общества; в попытке защитить свои идеалы Петер не просто прячется в башню из слоновой кости, а создает целый мир, полностью расходящийся с действительностью, что приводит к катастрофическим последствиям для него и всех членов его семьи. Вместе с таинственным рассказчиком — который представляется другом семьи, ровесником Кристофа, но од-непременно с этим оказывается всеведущим повествователем — читатель следит за трагедией, родившейся из конфликта реальности новой эпохи и локального мира с его эскапизмом, принявшим патологические формы.
Гергей Петерфи
Пуля, которая убила Пушкина
Глава 3
В детстве, конечно, я еще ничего не знал об Ольге, не знал, что с ней происходило, чем она жила, о чем думала и чего желала. Мне и в голову не приходило что-то о ней узнавать — как не приходит в голову спрашивать у ангела, чем тот ужинал. Сейчас же, когда из клочков и обрывков я пытаюсь составить примерную — конечно, далеко не полную — картину того времени, когда я еще не знал Ольгу, собранного хватает только на карандашный набросок. Но не беда. Быть может, в предыстории по-настоящему важны как раз эти контуры: линии да соединения между ними. А с цветом еще успеется.
Ольга родилась в 1943 году, в феврале, на рассвете; Петеру к этому моменту уже исполнилось сорок семь, и он совершенно не собирался подрывать — или, как он сам думал в то время, “разрушать до основания” — свою тихую научную карьеру любовью, браком и детскими криками. Много своих трудов он посвятил наставлениям стоиков, которые предостерегали от создания семьи и увлечения женщинами того, кто желает размышлять и вести жизнь осознанную, — слишком много, чтобы причиной его безбрачия могла стать просто безосновательная, интуитивная настороженность по отношению к людям. По всей видимости, сходство во взглядах на жизнь и подтолкнуло его к изучению истории ритуальных мужских сообществ; на траекторию, которую оно прочертило от элевсинских мистерий через устав святого Бенедикта к таинствам вольных каменщиков, он мог нанизать свои самые жуткие сны. Атараксия, эпохе, “живи незаметно”[11] — таковы были краеугольные камни его системы понятий, истертые до блеска сильным страхом перед хаотичным и непредсказуемым внешним миром, который только тем и был занят, что расстраивал и портил любые основательные планы на жизнь. Сам он вырос в безопасной, защищенной бастионами традиций среде, где время будто бы совершенно не грозило вековым ценностям: там изображения святых и хребты старинных книг, барочные книжные шкафы и звук органа по воскресеньям мирно уживались с новыми модами и странными вкусами модернистов, которые его родители, пусть и с тенью вежливой, презрительной улыбки, но все же принимали.
В большой, светлой, выходящей окнами на главную площадь Кашши[12] квартире, среди двадцати пяти тысяч книг, под перекрестным огнем портретов Платона и Аристотеля, Гёте и Бетховена он с полным правом мог чувствовать, что успешно продвигается в разгадке великих тайн истории культуры; его календари за 1941-й и 42-й годы (мы с Кристофом просмотрели их) были усеяны пометками о приглашениях в Берлин, Вену и Рим (а ведь еще в 37-м и 38-м он ездил в основном в Лондон и Париж). В 39-м интенсивность его деятельности, конечно, ненадолго снизилась, но лишь потому, что чрезвычайно много времени ушло на переезд: он продал свой дом на проспекте Пашарети человеку, который впоследствии стал членом нилашистского правительства (забавный эпизод, произошедший в процессе заключения сделки, обернулся мифологическим предсказанием: покупатель запутался в тяжелом шнуре для портьер, который обмотался вокруг него, как гигантская змея, — а после войны этого человека действительно повесили, и дом перешел во владение офицера из Управления государственной безопасности, с которым позднее, в семидесятые, мой отец вовсю резался в покер на берегу Дуная в Надьмароше, на террасе кабака рядом с пристанью); получив деньги, Петер приобрел ту самую квартиру в Кашше, где вырос он сам и где его предки на протяжении столетий вели с виду совершенно спокойную, ровную, исполненную усердия жизнь саксонских бюргеров.
11
Понятия греческой философии: атараксия — состояние душевного спокойствия, эпохе — принцип воздерживания от суждений, “живи незаметно” — изречение Эпикура. (Здесь и далее — прим. перевод.)