— Ты вот что, — деваха уважительно посмотрела на меня. — Попробуй подкатиться к Майку Твистеру. Говорят, он со своей прежней в пух и прах разругался. Авось глянешься.
— Где его найти?
— Да вон он, у решетки.
Я посмотрела в указанном направлении и увидела мужчину лет сорока, крепкого телосложения, с волевым подбородком и мускулистыми руками. Мужчина стоял у решетки из деревянных брусьев, отгораживающей загон от коридорчика, ведущего на арену, покачивался с носков на пятки и дымил сигаретой. Сердце мое учащенно забилось, потому что Майк Твистер был похож на словесный портрет убийцы Лучано Тафарелли. Но я осадила себя, вспомнив, что похож на убийцу Миротворца здесь не только он. В чем, в чем, а в этом я уже успела убедиться.
— Попробую охомутать.
— Удачи! — пожелала Ники.
Старательно вихляя бедрами, я подошла к Твистеру и развязно приветствовала его:
— Привет, красавчик.
Мужчина скосил глаза, огладил меня ими с головы до ног, уделив особое внимание распирающему рубашку бюсту, и начал с хамства:
— Я тебя не вызывал.
— А я без вызова.
— Ты кто такая? Я тебя не знаю.
— У тебя есть шанс познакомиться со мной поближе, — сказала я игриво. — Ты ведь Майк? Майк Твистер? Можешь называть меня Дженни.
Нам приходилось повышать голос, чтобы перекрыть рвущийся из динамика над головами супершлягер нынешнего года — развеселую песенку группы «Бич Бойз». Что-то там о серфинге, бикини, бурном море и бурной любви…
— Откуда будешь, девочка?
— Из Дакоты.
— Далеко забралась.
— Тебя искала.
— Ой ли! — Твистер ухмыльнулся. — Хочешь попасть в первый ряд? — не глядя, он указал за спину, в сторону трибун.
— Не откажусь. А ты сможешь это устроить?
Это была примитивная провокация, но она удалась. Майк Твистер клюнул:
— Я-то? Да ты знаешь, кто я? Меня все знают! Я все могу! Иди сюда…
Он схватил меня за руку, привлек к себе и хотел поцеловать, но я извернулась и оказалась на свободе.
— Потом, — охладила я жеребца в стетсоне, но пообещала, чтобы он вовсе не охладел ко мне: — Вечером я устрою такое, что ты будешь вспоминать об этом до конца дней.
— Чьих?
— Своих, естественно, чьих же еще?
— Твоих.
Ухмылка опять перекосила лицо Твистера, и ответ его показался мне совсем не забавным, а зловещим.
— Хорошо-хорошо, — принужденно засмеялась я. — Мы будем жить долго и счастливо и умрем в один день. Так что не надо спорить: твоих, моих…
Твистер поправил шляпу.
— Ладно, с этим покончили. Теперь слушай меня! Первым выступает вон тот пентюх из Оклахомы, потом еще парочка дурней, которые не в состоянии отличить гриву от хвоста, затем моя очередь. Придется показать класс. Хочешь — побудь здесь; хочешь — отправляйся на трибуну и приходи после выступления. Я тебя насчет вечера за язык не тянул. Сама сказала. А я не выношу, когда меня обманывают. Одна попыталась, так сейчас зубы вставляет.
— Будешь доволен, милый. Заснуть не дам. И не надейся.
— Смотри!
Майк Твистер погрозил мне пальцем и снова поправил шляпу, оставив на чистых, еще не обмятых полях отпечатки грязных пальцев. Мне тут же захотелось вытереть руку, которой они касались. Но я стерпела.
— Я тут останусь, с тобой, — жеманничая, сказала я, высунула язык и медленно облизала губы.
— Оставайся. Только не мешай.
Музыка над нами смолкла, и динамик заговорил бодро и жизнерадостно:
— Леди и джентльмены! По традиции, родео открывается парадом участников. С приветствием к ним и всем собравшимся выступит мэр города мистер…
На трибунах захлопали. Но аплодировали собравшиеся явно не мэру, которого в Локвуде недолюбливали за бесхребетность и бессилие обратить жизнь к лучшему, а наездникам, выходившим на арену.
У меня появилась возможность рассмотреть их всех.
Что я и сделала.
Ничего обнадеживающего! Каждый из них в равной степени мог быть убийцей из поезда: высокие, стройные, жилистые, загорелые — как на подбор, об одежде и говорить нечего.
Отчаявшись распознать преступника, которого в этой шеренге, кстати, могло и не быть, я стала искать глазами Балдмэна и Ричарда. В мозаике лиц сделать это было нелегко. Вдруг я заметила взметнувшуюся над головами руку. Присмотревшись, я увидела и шефа, и Дика, причем последний отчаянно махал рукой, явно привлекая чье-то внимание. Чье, интересно? Да мое!
Он что-то хотел сказать. Он подавал знак. Но — что сказать? Какой знак? Не проще ли спуститься с трибуны, подойти к загону и объяснить все по-человечески? Не проще. Особенно сейчас, когда мэр завершил свою речь, помянув напоследок отцов-пилигримов[12]. Трибуны забурлили. Все вскочили, закричали, заулюлюкали.