И попугаи тоже были в двух экземплярах. В нижней коробке уже лежал напичканный снотворным «двойник», в верхнюю уложили успокоенного такой же дозой лекарства Крыша.
Дальше по дороге к машине осталось лишь незаметно перевернуть коробку и под любым предлогом вынудить кого-то из «луганских» взять птицу в руки.
Слава богу, обошлось без серьезных накладок, и Павел остался «забыт» у дверей ветлечебницы с Крышем под мышкой. Хотя где-то он все же не доиграл, что-то не додумал. Иначе Малой с напарником не были бы сегодня здесь.
— Ты мне клюв-то не затыкай! Комсомолец, на самолет! — донеслось из короба.
— Да-да, родной, на самолет, — в тон попугаю рассеянно ответил Павел, хотя билет у них был в маленький и уютный приволжский городок, до которого им предстояло только плыть. Только плыть и плыть. — Взлет разрешаю! И еще в одном, Крышуля, ты оказался прав: журавль — хорошо, но синица в руке — оно куда как вернее…
От редакции. Этот номер был уже подготовлен к печати, когда мы получили сообщение о том, что московская киновидеостудия «Отечество» приступила к производству полнометражного художественного фильма по рассказу Владимира Жукова «Крыш».
Александр ЮДИН
АПОКАЛИПСИС ОТМЕНЯЕТСЯ
Sine diabolo nullus Deus[1]
Андрасар Шестой Имахуэманх, Всемогущий Император Востока, умирал.
Властитель, полное перечисление титулов которого заняло бы значительную часть светового дня, а простое поименование тронного имени вызывало преждевременные роды у беременных и иссушало груди кормящих, лежал теперь слабый, почти бездвижный в окружении ближайших сановников и членов фамилии посреди затененного спального покоя Хат-Силлинга, родовой твердыни андрасаров.
Искуснейшие целители империи, подвластных ей земель и народов без устали сражались за драгоценную жизнь. Сонмы обаятелей, гадателей и тайноведов сменяли друг друга у его ложа. Однако яд слишком глубоко проник в царственное тело: пропитал плоть, расслабил некогда могучие мышцы, размягчил кости.
И раз от раза тяжелее вздымалась грудь Андрасара, дыхание становилось все прерывистее, а когда он заходился в кашле, вместе со сгустками темной крови изо рта его вылетали кусочки распадающихся легких.
Но он находился в полном сознании и держал глаза открытыми. Потому что, стоило императору смежить веки, внутреннему взору его являлась циклопическая фигура Хозяина.
И позолоченные бородатые змеи с бровями из лазурита в ожидании извивались у того под ногами.
Андрасар чуть повернул голову и требовательно взглянул на стоящего справа от изголовья чиновника с повязкой на левом глазу — мистика асикрита, личного секретаря и начальника тайной канцелярии.
— Позови моего сына, Уннефер. Пора, — произнес император, когда мистик склонился к нему.
Уннефер молча кивнул и, отойдя от ложа, прошептал что-то на ухо полному, одетому в расшитый бисером кафтан препозиту священной спальни. Плаксивая гримаса исказила лицо препозита, он охнул и исчез за бронзовой дверью.
Тревожные шепотки поплыли по зале, отражаясь от монолитной поверхности асимметричных колонн — квадратных, круглых, многоугольных, — деливших помещение на неравные части, смешиваясь с дымом множества курильниц, что поднимался вверх тонкими голубыми струйками и образовывал под шатровыми сводами сизое облако, совершенно скрывающее их высоту и очертания.
Очень скоро императорский герольд севастофор, ударив в церемониальный гонг, торжественно возгласил:
— Деспот Аквелларский, Великий дука Нахашена и Алумбрадоса, комит Барбелитский и прочая, Андрасар-сата! — И добавил традиционную в таких случаях формулу приветствия: — Дуамутеф кебехсенуф, анх-уджа-сенеб!
Двери распахнулись, и в залу ступил высокий русоволосый юноша.
— Отец! Отец! — взволнованно воскликнул юноша и в пренебрежение строгих норм дворцового этикета почти подбежал к ложу родителя. Опустившись на колени, он обеими руками сжал ладонь императора, сухую и горячую. — Ты звал меня?
Андрасар смолчал, задумчиво разглядывая столь знакомое ему лицо; изящные, почти как у девушки, черты этого лица были сейчас печальны, но внимательный взгляд отца, помимо выражения неподдельной скорби, заметил также тяжесть полуопущенных век, мутноватую поволоку глаз и набрякшие под ними мешки, да и пресыщенный изгиб губ — все являлось невольным свидетельством страстей и наклонностей характера наследника.