Я подала ей разведенный в кипятке сироп из маслин, который мы с Кюпи-тян сварили на минувших выходных.
Угадать ее возраст на глаз было крайне сложно.
— Давненько я… не выходила из дома, — медленно произнесла госпожа Улитка, не снимая шляпы, надвинутой до самых бровей.
Называть ее так она попросила сама, поскольку обитала в своем домике, точно в ракушке, и наружу почти не выбиралась.
Каждое очередное слово выползало из ее уст мучительно долго. Но мой магазинчик — не из тех, что ломятся от посетителей, поэтому я терпеливо ждала. Манерой речи госпожа Улитка напоминала испуганно токующую куропатку. Казалось, слова и фразы внутри нее слиплись в непереваренный ком и, чтобы исторгнуть их, она совершала над собой неприятное усилие, с каким мы обычно суем себе пальцы в горло, чтобы прочистить желудок.
Я хотела успокоить бедняжку, погладить по спине. Но боялась, как бы это, наоборот, не испугало ее, и поэтому просто ждала, когда она справится с собою сама.
— У меня… есть любимый человек, — наконец-то выдавила госпожа Улитка. С момента ее появления в «Цубаки» прошло уже более получаса.
— Понимаю, — осторожно поддакнула я. — И что это за человек?
Я старалась звучать как можно деликатнее, словно отбивала теннисный мячик в проекции замедленного кино, только бы мадам Улитка не упряталась обратно в свою ракушку.
— Он очень добрый, — ответила она неожиданно твердо, хотя и опустила голову.
— И в чем выражается его доброта? — отбила я очередной мячик, стараясь не превращать беседу в допрос.
На мгновение она задумалась, зависнув над букетом цветов красноголовки[67] на столике у себя перед носом. А затем ответила, очень спокойно и внятно:
— Когда я не могу говорить, он сидит рядом и тоже молчит. Когда плачу — предлагает платок. А когда мне весело, смеется вместе со мной.
— Замечательный у вас парень! — отметила я.
— Он не мой парень. Надеюсь, он тоже любит меня, но… Кто-нибудь из нас должен сделать первый шаг, иначе ничего не изменится.
Госпожа Улитка умолкла. Молчала и я. Когда же пауза стала затягиваться, она заговорила снова. Так, словно кто-то подталкивал ее в спину.
— Вот поэтому… я и хотела бы попросить вас… написать за меня признание в любви.
В глазах ее стояли слезы.
Проводив госпожу Улитку, я решила воспользоваться хорошей погодой и устроить большую мойку моим авторучкам.
Для Камакуры, где влажность царит круглый год, сегодня было на редкость сухо, в небе — ни облачка. Такой прекрасный денек выпадает чуть ли не раз в году. Идеальный день для всех, кто давно мечтал промыть свои авторучки.
Всего у меня их пять. Две новенькие, со сменными картриджами, и три «ветеранские», с поршневыми конвертерами для заправки вручную. Первую из «ветеранской» троицы — пухлую «Сэйлор» с выгнутым, как лезвие нагинаты[68], пером — Наставница особенно любила в последние годы жизни. Другую — «Вотерман», модель «Le Man 100», — она же подарила мне на день поступления в старшую школу. А третьей, «Монблан», я писала «отказное письмо» для Барона, когда ему приспичило избавиться от особо нахального вымогателя.
Все эти ручки я постоянно держу наготове, чтобы в любой момент выбрать ту, что подходит для очередного заказа. Но даже в лучших ручках чернила постепенно густеют и высыхают, и писать ими становится все труднее, поэтому любое перо следует время от времени промывать водой.
Слушая мучительную исповедь госпожи Улитки, я постепенно склонилась к мысли, что лучше всего для ее послания подойдет добрый старый «Сэйлор».
Писать этим уникальным пером невероятно удобно, и почерк получается таким уютным, что невольно признаешься даже в том, о чем вслух не заговоришь.
А тут еще и сама заказчица — натура сверхчувствительная. Для деликатной передачи всех нюансов ее души ничего лучше этой заслуженной японской авторучки, пожалуй, и не найти[69].
Вся фишка в том, что у ручек зарубежного производства кончик пера скруглен для написания букв алфавита ровными линиями. А у «Сэйлора» перо заточено так, что можно менять толщину линии в зависимости от угла наклона. Тончайшие линии можно выписывать, словно летящей кистью, с засечками на взлете и утолщениями при возврате на бумагу.
Линия, выходящая из-под такого пера, напоминает причудливый танец кисти: угасает на взлетах и вновь тяжелеет на приземлениях.
67
Красноголовка, или кровохлебка аптечная (
68
Нагина́та (
69
«Сэйлор» (Sailor;