Все эти несколько блокнотов оказались ее борт-журналами. Каждый из них был организован как ежедневник, охватывал ровно две недели жизни и состоял из описаний всех планов Миюки-сан, ее встреч, покупок, трат и калькуляций финансов.
Ближе к середине блокнота сюда добавились еще и медицинские визиты, а Миюки-сан начала подробно записывать, что она ела и как себя чувствовала.
А на десятый день после предполагаемой даты родов (отмечена красным) очередную страничку взорвали крупные, радостные иероглифы:
«РОДИЛАСЬ!»
То был первый день ее жизни в качестве матери.
Писала она в основном простым карандашом. Остро заточенным. Почерк был мелкий и четкий, но очень живой и притягивающий.
Мицуро-сан почти никогда не рассказывал мне о ней. Но в миг, когда я увидела почерк Миюки-сан, мне стало ясно, какова она сама. И я сразу же полюбила ее.
Это чувство трудно объяснить словами. Но, возможно, нечто подобное люди и называют вселенской любовью? Вот и в почерк первой жены своего мужа я влюбилась с первого взгляда, как бы безумно это ни прозвучало. Да! В тех, кто умеет так писать, я влюбляюсь сразу и безоговорочно. В этом неописуемом почерке образ Миюки-сан проступал для меня куда отчетливее, чем на любых ее видео и фотографиях.
Продолжать столь важное чтение, стоя столбом посреди гаража, не годилось. Я оттащила весь бумажный пакет наверх и упрятала подальше от глаз Мицуро.
После ужина мы с Кюпи-тян приняли ванну. Но как за столом, во время еды, так и в горячей ванне дневники Миюки-сан не выходили из моей головы ни на миг.
Я все не могла простить Мицуро. Да как же он обращается с таким сокровищем? Какое кощунство! При одной лишь мысли об этом хотелось реветь от досады.
После нас в ванну забрался Мицуро, а я пошла укладывать Кюпи-тян.
Лишь убедившись, что она и правда заснула, я вытащила бумажный пакет из тайника. И, пристроившись за столиком в соседней комнате, раскрыла очередной блокнот.
На седьмую ночь — наречение именем, через месяц — первое посещение храма, на сотый день — первый пир на весь мир.
Иероглифы в названии каждого праздника, начиная с рождения, так и сочились радостью за Кюпи-тян. И лишь потом, уже собраннее и озабоченнее, описывали мелкие факты из бытовой повседневности Миюки-сан.
Как бы там ни было, эти блокноты сохраняли о ней самую разную, порой весьма уникальную информацию. Но однажды, будто достигнув какого-то предела, эти записи оборвались. И сколько я ни пролистывала дальше, голоса Миюки-сан больше не было слышно.
Последний свой день — то есть день той самой аварии — она описала так:
• Хару упорно отказывается от груди. Как заставить?
• Этой ночью Хару не плакала, и мы с Мит-тяном проспали как суслики до утра.
• Хочется заварного крема и желе с карамелью, но придется подождать, пока Хару не привыкнет к груди! Терпение, терпение!
• Завтра у Мит-тяна день зарплаты. Можем позволить себе сябу-сябу[73]! Купить: мясо (свинину, не говядину!), кунжутный соус…
«Миюки-сан!..» — хотелось мне окликнуть ее. Хотя, отзовись она вдруг, я и не знала бы, что сказать дальше. Все, на что я была бы способна, — это просто обнять ее и прижать к себе как можно крепче.
— Прости, но мне нужно кое-что обсудить… Ты не против?
Я чувствовала: не поговорим сейчас — может привести к трещине между нами. Как бы ни было тяжело нам обоим, обсуждать такие вопросы лучше сразу после их появления.
— Хорошо, — согласился Мицуро-сан и ненадолго вышел из комнаты. Вернулся он уже в меховом кардигане поверх пижамы. Октябрь еще не закончился, но в доме было уже так свежо, что хотелось включить отопление.
Муж уселся напротив меня.
— Можешь объяснить, дорогой, что ты собирался сделать вот с этим? — спросила я, выкладывая перед ним на стол ежедневники Миюки-сан. Всего их было пять.
Мицуро ничего не ответил, и я продолжала:
— Сегодня я пролистала их все. И считаю, что это очень важные записи. Просто бесценные — и для тебя, и для Кюпи-тян. Не могу поверить: неужели ты и правда собирался их выкинуть?! Объясни мне ― так, чтобы я поняла…
Мицуро помолчал еще немного. А затем осипшим голосом произнес через силу:
— Прости меня… Я очень долго колебался. Но в итоге решил, что в твое жилище их лучше не приносить.
— Не говори так! Эти дневники — доказательство того, что она вообще жила на этом свете!
73
Ся́бу-ся́бу (