Надпись, рассказывающая о его жизни и спонсируемых им играх, красовалась на мраморной плите на фронтоне небольшого прямоугольного погребального участка, так что ее мог видеть каждый, кто покидал город через Ворота Сарно. Нижняя часть фасада гробницы была расписана зелеными растениями на синем фоне, от которых, к сожалению, сохранились лишь небольшие фрагменты. Однако надпись, выбитая в камне, хорошо читается:
Как ни короток этот текст, он богат информацией, которую мы можем из него извлечь. Прежде всего здесь мы имеем доказательство существования общественных рабов, то есть рабов, принадлежавших городу Помпеи. Античная версия государственного служащего. Ведь Марк Венерий Секундион — coloniae libertus, вольноотпущенный бывший раб колонии.
Помпеи здесь называются colonia, потому что после Союзнической войны (91–89 гг. до н. э.) по приказу Суллы город был вынужден принять колонию римских ветеранов. Это произошло в 80 г. до н. э. Только с этого момента латынь стала официальным языком города, до этого здесь говорили на оскском, языке италийского племени осков, проживавшего во внутренних районах Кампании. Основание колонии ветеранов означало не только то, что новые хозяева завладели недвижимостью и землей; изменилось и название города: Помпеи стали официально называться Colonia Veneria Pompeianorum, «Помпейская колония Венеры». Венера была богиней-покровительницей Суллы, что может объяснить, почему он включил ее имя в название Помпей.
Отношение к Сулле, приказавшему убить сотни политических противников и в конце концов провозгласившему себя диктатором, уже в Античности было неоднозначным. Тем более удивительно, что данное им официальное название Помпей все еще использовалось почти 150 лет спустя после его смерти в 78 г. до н. э.
Это также явствует из имени Марка. Следует знать, что раб считался не человеком, а вещью. Поэтому у него не было полного имени, как у римских граждан. Их имена состояли из трех частей: преномен («личное имя»), номен («родовое имя» или, лучше сказать, «клановое») и когномен (буквально «прозвище», своего рода кличка, которая, однако, часто передавалась по наследству, как фамилия). Гай Юлий Цезарь: Гай — это преномен (когда было много детей и заканчивались идеи, детей просто нумеровали: Секунд — второй, Квинт — пятый и т. д.; например, полное имя поэта Горация было Квинт Гораций Флакк). Юлий — это номен рода Юлиев, клана Юлиев, восходящего к временам до основания Рима. Имя Юлий, согласно древней легенде, носил сын Энея, троянского царевича и прародителя римлян. Наконец, Цезарь — это «прозвище», которое может быть связано с caedere, «вырезать».
Еще один пример: Марк Туллий Цицерон. Марк — преномен, имя Туллий указывает на принадлежность его носителя к семье Туллиев, происходившей из городка Арпинум в южном Лации, которая никоим образом не могла соперничать со славой и традициями семейства Юлиев. «Цицерон», вероятно, происходит от cicer, что означает «нут», горох. У одного из предков Цицерона якобы была бородавка на носу размером с горошину. Древний писатель Плутарх сообщает, что друзья пытались уговорить Цицерона в юности отказаться от этого малопочетного имени, но безуспешно[47].
Для раба, у которого, по мнению древних, не было ни происхождения, ни семьи, достаточно было одного имени. Например, раба, служившего Цицерону секретарем, звали Тирон. Это был уже прогресс по сравнению с прежними временами, когда у некоторых рабов вообще не было имен: раба, принадлежавшего хозяину по имени Марк, тогда называли просто Marcipor, что происходит от Marci puer и буквально означает «мальчик Марка».
Кстати, рабовладелец мог совершенно произвольно менять имя раба. Это могло быть сделано как в качестве наказания, так и для выражения особых доверительных отношений.
Когда раба освобождали, это означало, что он как бы рождался заново. За этим стояла идея, что раб, хотя и был рожден с биологической точки зрения, с социальной — не существовал. Раб, по мнению античных элит, был не более чем «говорящим орудием». То, что подобное унижение человеческого достоинства было не только общепринятым, но и воспринималось как нечто естественное, нас, современных людей, пожалуй, больше всего поражает в Античности. Даже такой гигант мысли, как Аристотель, не видел проблемы в том, чтобы квалифицировать рабов как «от природы» отличных от свободных людей[48]. Должны ли мы пересмотреть наше суждение о древнем философе в свете таких заявлений? Возможно. Но мы также можем спросить и самих себя, в каких ошибках нас обвинят будущие поколения. Например, по поводу противоречий между провозглашением на словах иными могущественными мировыми государствами «всеобщих прав человека» и созданием экономического порядка, который во многих случаях прямо-таки насмехается над этими правами человека. В дискуссии по этому поводу такие экономические структуры постоянно преподносятся как обусловленные рынком и практически безальтернативные, то есть как «естественные», если хотите. Как будущие археологи это оценят, когда, возможно, будут раскапывать текстильную фабрику в Бангладеш, где одежда для мировых рынков производится в нечеловеческих условиях, сегодня никто сказать не может.
48
Аристотель. Политика. Кн. 1254b. По поводу рабов как «говорящих орудий» см.: Марк Теренций Варрон. Сельское хозяйство. Кн. 1, 17, 1.