Говорила я тебе, что сколь выносливым бы ты ни был, все равно ляжешь ко мне на стол и дашь мне привести тебя в порядок, а ты все упрямствовал, утверждая, что после смерти тебя надо сразу совать в печку, никакой красоты тебе наводить не нужно, однако в смерти ты на это повлиять никак не можешь.
Она выдвигает ящик в настенном шкафчике, достает и надевает латексные перчатки, такие тонкие и светлые, что создается впечатление, будто вовсе и нет перчаток на руках. Ты берешься за скальпель, который ярче света дня, тоньше оконной бумаги[32]. С расплывшейся во все лицо сладкой улыбкой ты встаешь перед столом.
На оплывшей физиономии вице-мэра Вана замерла маска ужаса, крепкие шаньдунские губы, которые прежде скрепляли поцелуями мои благоуханные губы, будто бы дрожат. К чему дрожь? Неужели и ты можешь бояться? Неужели член Коммунистической партии Китая после смерти опасается маленького скальпеля? Этот человечишка, ненасытный поросенок, вечно понуждал он меня совать ему язык во всевозможные места. Ли Юйчань щипцами зажимает верхнюю губу вице-мэра Вана и приподнимает ее, показываются зубы вице-мэра Вана, из щелей между которыми вырывается запах вчерашнего толченого чеснока. У тебя изо рта тогда тоже пахло чесноком, только то был аромат свежего чеснока. Щипцами она зажимает ему и нижнюю губу и тянет вниз. Рот вице-мэра Вана приобрел форму ромба. Жаль, что его руки не могут подняться, содрать обе пары щипцов, чтобы рот его принял первоначальную форму. Но угроза чувствовалась, когда она растягивала ему рот в ромбик, смутно ощущала она вероятность того, что его руки в любой момент могут подняться. Во рту у него все ослепительно сверкает золотом. Она ощущает глубочайшее изумление: я-то думала, что обо всех волосках у тебя на теле знаю, откуда же это яркое золотое сияние? Разве у людей могут рты излучать золотой свет? Снова начинает бешено стучать сердце, даже обе пары щипцов принимаются трепетать вслед за ним. Мы видим, как побледнело твое лицо. Ты – сказитель, черным грифом сидящий на корточках на поперечной балке у себя в клетке, ты – косметолог «Прекрасного мира», ты – покойник, рту которого щипцами придали форму многоугольника. В такой ответственный момент лицо твое вероятно должно побледнеть, лицо твое возможно должно побледнеть, лицо твое определенно должно побледнеть. Мы четко видим твое лицо, а через твой рассказ опосредованно видим еще одно твое лицо и еще одно твое лицо. Три «тебя» – три отдельных человека, в некотором смысле триединство.
Учитель физики видит, как красивое лицо косметолога приняло почти мечтательный вид, мечтательный вид – важная особенность красавиц, от золотистого блеска тонкого слоя волосков на ее теле самое мрачное и холодное время до рассвета становится ярким и теплым. И приходится неутомимо повторять: стук в дверь продолжается, как и прежде, рождая сомнения в том, звучит ли он наяву.
Когда это ты вставил себе три золотых зуба? Это, снова выключив свет и усевшись в темноте, думает уже она. С того времени, когда ты стал вице-мэром, я тебя видела только по телевизору, и когда ты раскрывал рот, у тебя даже голос блестел, я-то полагала, что это отблеск телевизора или камеры, и даже представить себе не могла, что ты золотые зубы себе вставил. Я – твоя любовница. Если бы другая была тебе любовницей, то она, видя, что ты стал вице-мэром, обязательно бы неустанно тебя одолевала, а я так не делала. Я знаю, что ты каждый день скучал по мне и скучал сильнее, чем по тебе скучает твоя худышка, верно? Во тьме лепестками, напоминающими языки, шепчутся цветущие пышным цветом растения. Тычинки – на самом деле половые органы растений, любуясь цветками, мы любуемся их членами и вагинами, эту истину вовсе не я открыл. Это очевидно.
Вице-мэр Ван холодно хихикает на рабочем столе. Это правда происходит?
Она резко включает свет и щипцами дотрагивается до лба бывшего любовника. Покойный, ты чему смеешься?
Твоя мать знала, что хлебнет уксуса с нами.
Ты прожорливый!
Старому быку любо щипать молодую траву!
Мы времени не теряем, а подносим тебе практически ко рту прихваченные у онагров мелки.
Я выдерну тебе зубы!
Косметолог излучает кокетство, в бледном сиянии ламп дневного света лицо это кажется прелестно-стыдливым, подобно лепестку персикового цвета под мелкой изморосью на праздник Чистого света![33]
32
В Китае при сравнительно раннем открытии стекла большую часть истории рамы не остекляли, а заклеивали бумагой.