Грузовичок открытого при средней школе № 8 завода по производству консервов из крольчатины повез на вид мертвого, а на деле живого тебя в «Прекрасный мир», в кузове трепещет на ветру, подобно ивовому пуху по весне, кроличья шерсть.
Прельщает тебя фривольный весенний запах, медленно продвигается по цементной дороге вдоль реки перевозящий живых кроликов грузовичок, мелкими чешуйками покрывает рябь водную гладь, плавают рыбы, черепахи, раки и крабы. Отдельно взятому человеку в десять крат тяжелее вынужденно не открывать глаза, чем вынужденно играть в молчанку, и объясняется это тем, что веки подвижнее и удобнее губ, от открытых глаз больше пользы, чем от открытого рта, а потому разыграть из себя немого можно с большим успехом, а вот разыграть слепого – сравнительно тяжелое занятие.
По переполненной через край любовью улице Сладкой любви едет возящий живых кроликов грузовичок, нарушая правило о недопустимости проезда этим путем грузовых автомобилей и гужевых повозок; оказывая честь в связи с кончиной Фан Фугуя за кафедрой, везет он твой труп, гудит в свой клаксон, медленно следует своей дорогой, демонстрируя все свое превосходство. Парочки влюбленных теснятся к обочине и, ухватившись за белые тополя, кидают на грузовичок косые взгляды. Ты тайком чуток приоткрываешь глаза и прицениваешься к довольно очаровательно посиневшему небу. По небу блуждают напоминающие грибы огромные клубы белых облаков, показывает в воздухе трюки реактивный самолет, таща за собой серебристо-белую шелковую нить. Похожая на шелковую нить дымка потихоньку разбухает и превращается в потрясшую весь мир физическую формулу: «E=mc2». «E=mc2» прямо сейчас всемерно меняет облик мира, однако формула эта никоим образом не исчерпала тайны вселенной; да-да, не исчерпала и не просто не исчерпала: это один волосок с девяти быков, это капля в море; сколь бы необыкновенные события ни происходили, сколь большие подвиги ни затмевали бы весь мир, сколько бы выдающихся личностей ни увековечивалось в истории – все это один волосок с девяти быков, одна капля в целом море! Надеюсь, что из моих учеников выбьется несколько человек, которые превзойдут Эйнштейна!
Он приоткрывает рот, чтобы призвать к рождению сверх-Эйнштейнов, но выплевывает из себя бесформенный звук: большая ладонь зажимает тщетно пытавшуюся подать голос пещеру.
– Учитель Фан, ты же уже умер! – сурово грохочет сверху, в одном метре и двух сантиметрах над ним, низкий голос. – У мертвых нет права лясы точить!
Я согласен с твоей точкой зрения, нет у мертвых права голоса. Если бы покойные безостановочно говорили, то наш тихий мир сразу обернулся бы разноголосым хаосом, который наблюдается на птицефермах; если бы покойные не прикрывали незамедлительно рты, то у живых сплошь и рядом наблюдались бы постоянные запоры, окоченевшие руки и ноги, бирюзовый налет на языке, толщиной с медную монету. И все же, директор, я так тревожусь за моих учеников, все рассчитываю увидеть среди них сверх-Эйнштейнов, сверх-Кюри, сверх-Ян Чжэньнинов, сверх-Ли Чжэндао[38], сверх-Марксов, сверх-Лениных…
Грубые и сильные указательный и большой пальцы директора школы крупными клешнями краба или массивными стальными щипцами приближаются к неугомонным щекам учителя физики – как раз кстати на щеках имеются две овальные ямочки, прежде считавшиеся показателем красоты, а теперь ставшие прекрасными метками, попав в которые удобно зажимать рот.
Фан Фугую только и остается, что унять обуревающий его брюхо энтузиазм и сглотнуть туда переполняющие его глотку и просящиеся наружу речи. Слова идут ко дну с негодованием непризнанного таланта, который, проходя через многочисленные препятствия и изломы, в конечном счете превращается в свободно плавающее в кишечнике неиссякаемое облако газов.
Он позволяет нам заглянуть в мыслительные процессы, творящиеся в голове директора школы: слыхал я как-то шаньдунские частушки на улице, зачитывал их тучный старик, умело вещавший из книг о «Втором братце У». Подвеска дребезжит, точь-в-точь как повествователь громко колотил дощечками уточек-мандаринок: дзинькает да тренькает, дзинькает да тренькает, подзинькало, потренькало, и начинается напев, сегодня мы ни о ком другом говорить не будем, кроме как о Втором братце У Суне, славном молодце из Шаньдуна. Говорил он, что У Сун познакомился со Второй сестрицей Сунь и прикинулся пьяным на склоне Креста… Говорил, что У Сун был высоким, а Вторая сестрица низенькой, так что не под силу ей было никому навешать люлей. В штанах У Суна образовалась дырища, а в штанах Второй сестрицы – брешь… Пошла она в прохудившихся штанах, как вдруг ощутила, как ей несколько раз вдарили по копчику. Говорил он, что Вторая сестрица шла и думала, думала и шла: с давних времен известно, что шмель умирает, а жало не умирает, но никогда не сказывалось, что человек умирает, а хрен остается здравствовать! Знали б мы раньше, что водится за У Суном такой грешок, то предупредили бы вас заранее, Вторая сестрица…[39]
38
Ян (г) Чжэньнин (г. р. 1922) и Ли Чжэндао (1926–2024) разделили Нобелевскую премию по физике 1957 года. Тонкая деталь: это свершение произошло на территории США, куда оба исследователя перебрались в 1946 году.
39
Шаньдунские частушки, или