На допрос Иванов прибыл вместе с Одоевцевой, которая вспоминала о церемонии представления в мемуарах:
«Адамович представляет Георгия Иванова и меня Зинаиде Николаевне Гиппиус. Она, улыбаясь, подает мне правую руку, а в левой держит лорнет и в упор разглядывает нас через него – попеременно – то меня, то Георгия Иванова.
Я ежусь. Под ее пристальным, изучающим взглядом я чувствую себя жучком или мухой под микроскопом – очень неуютно.
Мережковский, здороваясь с нами, рассеянно оглядывает нас и продолжает свои рассуждения об Атлантиде.
Злобин, играющий одновременно роль секретаря Мережковского и роль jeune fille de la maison[2], находит для меня место за столом и приносит мне чашку чая.
Зинаида Николаевна усаживает Георгия Иванова возле себя с правого, слышащего уха и, не обращая внимания на общий разговор, подвергает его перекрестному вопросу-допросу: “что, как и зачем, а если нет – то почему?”, стараясь выпытать у него, “интересуется ли он интересным”.
Оказывается – интересуется. Если не всем, то все же главнейшим – спасением России и поэзией».
В пользу Иванова сыграли его антибольшевизм и злоязычие по отношению к окружающим. Как раз в то время он работал над своими мемуарными или псевдомемуарными очерками. Их читали и эмигранты, и те, кто остался в Советской России. Мережковские, безусловно, обратили внимание на яркий дебют Иванова в нон-фикшн. Гиппиус оценила потенциал молодого поэта, демонстративно приблизив его к себе. К Одоевцевой семья отнеслась с пренебрежением, посчитав ее пустышкой на фоне интересного супруга. Ее принимали вместе с Ивановым и показательно терпели. Ирина Владимировна не забыла об этом и отомстила супругам в мемуарах. Многие отмечают ее нетипичную доброжелательность по отношению к современникам, но вот Гиппиус оказалась в числе немногих исключений:
«У нее мутно-болотистые, бесцветные глаза. Лицо без рельефа. Плоский лоб. Довольно большой нос. Узкие, кривящиеся губы… Она очень сильно набелена и нарумянена. Морковно-красные волосы, явно выкрашенные хной, уложены в замысловатую, старомодную прическу с шиньоном. Волос чересчур много. Должно быть, большая часть их фальшивые.
Но я ошибаюсь. Волосы, как я потом узнала, все ее собственные. Она до последних дней сохранила длинные густые волосы и любила распускать их и хвастаться ими».
Нужно отметить, что не один Иванов попал в число отмеченных. В доме на rue Colonel-Bonnet, 11-bis открылись двери еще для одной семейной пары: Ходасевича и Берберовой. Мнительный Ходасевич говорит об этом в письме к Михаилу Карповичу от 7 апреля 1926 года:
«Литературно у меня сейчас “флирт” с Гиппиус: за что-то она меня полюбила».
Этот флирт не был случайностью. Готовился литературный проект, призванный вернуть публичное признание Мережковским. Он получил название «Зеленая лампа», что еще раз подчеркивает размах и амбиции Зинаиды Николаевны и Дмитрия Сергеевича. Из воспоминаний Терапиано:
«Мережковские решили создать нечто вроде “инкубатора идей”, род тайного общества, где все были бы между собой в заговоре в отношении важнейших вопросов – “воскресения”, и постепенно развить внешний круг “воскресений” – публичные собеседования, чтобы “перебросить мост” для распространения “заговора” в широкие эмигрантские круги.
Вот почему с умыслом было выбрано и самое название “Зеленой Лампы”, вызывающее воспоминание петербургского кружка, собиравшегося у Всеволожского в начале 19-го века, в котором участвовал Пушкин».
Было решено вынести вовне воскресные заседания в Пасси, сделав их доступными для широкой публики. Примерно раз в месяц предполагались собрания в каком-либо вместительном помещении. Пришедшие вносили небольшую плату, которая шла на оплату аренды зала. Понятно, что организация требовала структуры, органов управления. Молодыми и перспективными Мережковские посчитали Иванова и Ходасевича. Последний помимо «даровитости» обладал еще одним важным бонусом – службой в «Возрождении». Иногда Мережковские демонстрировали удивительную, незамутненную метафизическими выкладками открытость своих желаний и намерений. Вот письмо Гиппиус Берберовой – жене штатного критика «Возрождения» от 9 января 1927 года:
«Меня все больше привлекает мысль отдать “Дневник”, пропустив его сначала газетными фельетонами. Но не опоздала-ли я? Оказывается, в Возр. уже “поступил” Б. Зайцев и, как говорит Алданов, “на блестящих условиях”… Но я надеюсь, что мой доверенный и поверенный, В. Ф., защитит все мои интересы, как материальные, так и моральные».