Я спросил у Сюй Фэна, выздоровел ли его отец. Он ответил, что нет, зато появился другой симптом — отец стал часто злиться. Сюй Фэн сказал, что его раньше никогда не били, но после инъекции куриной крови, из-за мелочи, связанной с нарезанием редьки, отец ударил его и даже начал размахивать ножом. Сюй Фэн предположил, что, наверное, это из-за того, что мой петух был слишком воинственным. Я точно не знал. Сюй Фэн тогда спросил, почему не взяли кровь курицы-несушки — тогда все стали бы добрее. Я ответил, что так нельзя, иначе потеряется революционный дух, петушиная кровь — это кровь революции, и не каждый может ее принять. Мой отец не смог, иначе ножом махал бы он.
Я помню, мы с ним тогда долго обсуждали пользу и вред инъекций.
В какой-то момент люди перестали колоть себе куриную кровь, но не потому, что послушали тех, кто говорил, что это вредно, — просто мода прошла.
По радио передавали: «Мясные куры вырастают за семь месяцев, съедают пятьдесят цзиней корма и приносят прибыль в размере шести юаней».
Кур теперь использовали только для еды — связь между ними и людьми утратилась, и пришло одиночество.
Мой район
Мы живем в районе Янфандянь; спрашивать о том, почему он так называется, глупо, я и не думал об этом, — некоторые названия улиц и районов мне не очень нравятся, а многие — не нравятся совсем. Ведь когда тебя здесь еще не было, это место уже так называлось, ты появился — ничего не изменилось, почему оно носит это название — непонятно, сколько оно еще будет его носить — тоже непонятно, ты живешь тут как гость.
«Я живу в Янфандянь», — произнося это, задумываешься, району-то ведь все равно, живешь ты в нем или нет, приезжаешь сюда или уезжаешь в другое место. Но с домом номер девять все было иначе: как только его достроили, он сразу стал нашим, у нас была крапивница от свежей краски в комнатах, те следы в подъезде оставлены нами, с нами связаны запах дома и его вид.
Когда пришел большой Ци с новостями, мы как раз увлеченно играли в «слона». Была зима, мы все ощущали запах пота, но, как ни странно, только собственного, не чужого. Было морозно, и запах пота приобретал некую ценность: иногда опустишь голову, а из-под воротника доносится он, такой родной, но этого не объяснишь другим — не поймут.
Большой Ци сказал: «Сегодня обнаружили могилу принцессы[14]. Копали тоннель метро, вот и нашли ее, внутри было очень много всего: шелка и сокровища, очень яркие и красивые, как будто театральные костюмы, с золотыми и серебряными нитями. Однако краски совсем выцвели, как будто выгорели на солнце, и от порыва ветра все превратилось в пыль. Рабочие разом замерли, как будто их руки, касавшиеся сокровищ, могли рассыпаться от одного движения… Как только открыли саркофаг, ветер стих, и стало очень светло, лицо принцессы было бледным и невероятно красивым, будто выточенным из нефрита. Из гроба доносился тонкий аромат. Ее глаза были открыты, смотрели загадочно, тая в себе легкую улыбку. Рабочие остановились, не зная, что делать. Принцесса до сих пор лежит в гробу…»
Уже смеркалось, и нам нужно было идти домой ужинать, однако мы этого не сделали. Всемером мы перелезли стену двора и, срезав путь, побежали к захоронению, его так и называли — могила принцессы, располагалось оно в паре километров от нашего дома.
Совсем стемнело, нашими ботинками с хлопковой подошвой мы отбивали что-то похожее на марш. Мы молчали, каждый думал о своей принцессе. Этим зимним вечером одна за одной показывались звезды, и мы шли посмотреть на принцессу — разве бывает что-то интереснее? Она уже умерла, на самом деле умерла, но это ведь настоящая принцесса! Там, где есть принцесса, должна быть и какая-то история. Если в нее попасть, ты как будто окажешься в другом мире, сплетенном из слов, обычному человеку такое не под силу.
Эта история, как спектакль, проигрывается другим миром для тебя, стоит только подумать об этом. Год за годом он не устает от этого представления. Я в самом деле мечтаю стать частью этой сказки, которую рассказывает беззубая бабушка или слепой в темных очках — не так важно, кто именно, главное — быть в ней.
Надеюсь, принцесса не превратится в пыль, как ее сокровища. Если она исчезнет, что останется, кусочки белого нефрита? Осколок фарфоровой чашки? Старые фотографии? Старые фотографии хранятся дольше, чем кусочки нефрита. Я видел, как после обыска в доме доктора Ши на полулежали старые фотографии. В молодости она была такой красивой, просто не узнать. Те старые снимки затоптали, на лицах были следы ног, но они все равно продолжали улыбаться — улыбкой, на которую кто-то наступил.
14
Имеется в виду захоронение последней принцессы Китая по праву рождения — Жуншоугулунь (