Но обезумевшая хозяйка пела и пела без остановки. Чжоу Фэй уже готова была сама выбежать и заткнуть ей рот тряпкой, как в этот самый момент во дворе показалась пожилая служанка с деревянным тазом в руках. Оставив его у двери, она воскликнула, топнув ногой:
– О Небеса, ну зачем же вы опять сюда вышли!
Хозяйка дворика подняла руку с изящно сложенными в лепестки орхидеи пальцами и пропела:
– Грязью, грязью, – буркнула служанка, наспех вытерев мокрые руки о подол, и потащила безумную госпожу назад, ворча: – Вот именно, что кругом грязь, а вы босиком вышли! Ах!
– Опавшие цветы, испачканные грязью, затопчут в пыль – и сгинет аромат, – вдруг проговорила У Чучу, когда во дворе снова стало тихо.
Чжоу Фэй взглянула на нее с недоумением.
– Мама раньше рассказывала, что простой народ, живущий в лишениях и страданиях, больше всего любит слушать о том, что «чистые – нечисты, целомудренные – развратны, а святые – продажны». Люди неустанно смакуют такие истории, они им никогда не надоедают. Но откуда им самим знать, что такое чистота? – сказала барышня У.
Гнев, который Чжоу Фэй сдерживала все эти дни, внезапно вырвался наружу:
– Пусть только посмеют злословить – убьем всех, и дело с концом.
У Чучу от природы была девушкой робкой: всегда со всеми соглашалась, а свое мнение оставляла при себе, но за эти дни, проведенные с Чжоу Фэй, она не могла не проникнуться решительностью своей спасительницы. А потому, нахмурив брови, мягко возразила:
– Нет, Фэй. Мама говорила так: если люди ни с того ни с сего начинают втаптывать тебя в грязь, они твердо убеждены, что ты такая же злая, как они. Если будешь убивать каждого, кто говорит про тебя гадости, со временем твое сердце станет жестоким, и с каждым словом, сказанным поперек твоему, оно будет становиться лишь черствее. Разве тогда ты сама не станешь такой, какой они и хотят тебя видеть, – злой и порочной?
В душе Чжоу Фэй презрительно фыркнула: «Что за нелепица? Должно быть, это книги сделали ее такой глупой. Гнев, жестокость… И что с того? Лучше быть жестокой, чем безо всякой причины сгореть заживо, словно муравьи».
Но она пересилила себя и вслух ничего не сказала, потому что, услышав такое, У Чучу непременно расплакалась бы опять пуще прежнего. Пальцы Чжоу Фэй сжали ножны с такой силой, что оставили на коже, которой те были отделаны, глубокую вмятину. Ей так хотелось выхватить клинок, выбежать на улицу и отрезать язык тому, кто осмелился нести всю эту чепуху. Но она понимала: из этой темной клетушки им с У Чучу лучше пока не высовываться, да и способностей ей хватило бы разве что на гневные речи. И даже если бы у Чжоу Фэй вдруг появился двойник, вместе они не смогли бы и пальцем тронуть кого-либо из звезд Северного Ковша.
А сердце Чжоу Фэй горело и без подстрекательств Цю Тяньцзи.
Когда сумасшедшая во дворе умолкла, голос Луцуня вновь стал различим. Он продолжал превозносить императорский двор и его военное могущество, рассказывал, какие мудрые решения были приняты, дабы покарать ненавистных разбойников, как он внедрил своего лазутчика на тайный пост изменников, притесняющих простой народ, и использовал их распри, чтобы вразумить заблудших, как он играл на чувствах сознательности и долга, чтобы переманить последователей мятежников в свои ряды…
– Добрые люди! Руки этих негодяев – по локоть в крови их жертв и по колено в слезах, пролитых по этим несчастным! Смерть – слишком легкая участь для таких чудовищ!
В этот момент из толпы внезапно раздался крик:
– Выпороть их трупы!
Се Юнь вздрогнул, затем резко обернулся, но не смог разглядеть, кто это крикнул.
Ястребиные черты Цю Тяньцзи расплылись в довольной улыбке, и он жестом велел толпе утихнуть:
– Мертвые говорить не могут, надругательство над телами – это уже слишком, слишком…
Однако одураченная его же лживыми речами толпа лишь сильнее распалилась от гнева. Чем больше их пытались теперь усмирить, тем яростнее они жаждали расплаты.
Луцунь громко рассмеялся:
– Хорошо, хорошо! По воле народа – подвергнем же трупы этих предателей публичной порке!
Се Юнь хотел вырваться вперед, но господин Бай крепко схватил его за руку.
– Третий господин, не горячитесь, – прошептал он на ухо юноше, тело которого уже напряглось до предела. – Я в одиночку не смогу противостоять двум мастерам вроде Таньлана и Луцуня. Мертвым уже все равно. Когда мы сравняем с землей двор этого тирана, мы отомстим за всех несправедливо обвиненных. Но всему свое время!
118