Ей было чуть больше десяти, когда Ли Цзиньжун, раздосадованная тем, что ноги у дочери оказались слишком слабыми, три месяца подряд швыряла ее всеми возможными способами, пока девочка не научилась стоять твердо и уверенно. С тех пор ни у одного старейшины заставы не получалось сбить ее с ног. Но эта сумасшедшая женщина одной своей костлявой лапищей стащила ее с балки и кинула прямо на землю! Откуда у нее только взялась такая огромная сила? В тот миг Фэй казалось, что кто-то сжал все ее внутренности в кулак и скрутил их в тугой болезненный узел так, что она еще долго не могла вымолвить ни слова. Вероятно, всему виной падение с высоты. Еще эта бессвязная блажь безумной хозяйки дворика!.. Острыми ножами она впилась в сердце и довела Фэй до кровавого кашля. Как подло – бить лежачего…
Неизвестно, сколько часов прошло, прежде чем Чжоу Фэй пришла в себя. Сквозь пелену тумана в ее сознании пробивался слабый луч света, к лицу приближалось что-то теплое.
– Навыки у девочки неплохие, личико – тоже ничего, – послышался женский голос. – Не похожа ни на брата Ли Чжэна, ни на меня… Может, в ту свою родную бабку пошла?
«Тьфу!» – мысленно Чжоу Фэй плюнула прямо в лицо безумной, раз уж по-настоящему сделать это ей не хватило бы сил – она даже рта раскрыть не могла.
В тускло освещенной комнате У Чучу наблюдала, как безумная хозяйка водила перед лицом Чжоу Фэй масляной лампой. От одного только упоминания «той родной бабки» взгляд женщины внезапно переменился – стал жестоким, казалось, она вот-вот прижмет раскаленную лампу к девичьему лицу, чтобы переплавить его на свой вкус. Госпожа явно была не в себе, и У Чучу больше всего боялась, что за словами последует новый приступ безумия, поэтому поспешила успокоить ее:
– Девочки обычно похожи на отцов.
Лицо хозяйки и правда смягчилось, она отложила свое «орудие пыток» и с важным видом кивнула:
– А ведь зятя я еще не видела. Как-нибудь приведите его сюда, хоть взгляну на него.
У Чучу поосторожничала и не стала ничего отвечать. По спине побежал холодный пот: сейчас ей стало куда страшнее, чем в узком переулке, где они прятались от «теней» в черном. Тогда она была с Чжоу Фэй, а сейчас ей пришлось в одиночку противостоять этой пугающей и невероятно сильной безумице. Чучу незаметно сглотнула и, набравшись храбрости, спросила:
– Госпожа, как я могу к вам обращаться?
Женщина с достоинством устроилась рядом с ней и, поправляя пряди у висков, мягко ответила:
– Меня зовут Дуань Цзюнян. А ты кто? Где твои родители?
– Мои родители оба… – У Чучу полагала, что в таком испуганном состоянии легко выговорит слово «умерли», однако чувствам, которые она так старательно подавляла все это время, не было никакого дела до сложных обстоятельств. Она еще дважды повторила «оба», и при мысли о вечной разлуке воспоминания, прикрытые соломенной циновкой, разом вырвались на свободу. Пока она силилась выдавить из себя хоть слово, щекам вдруг стало холодно – оказалось, слезы уже давно ручьями текли из ее глаз.
– Умерли? – Дуань Цзюнян вытянулась вперед, подперев щеку рукой, – точь-в-точь юная девица. Вот только ее сморщенное лицо с багрово-красными губами выглядело совсем не игриво, а, скорее, жутковато, и У Чучу, заливавшаяся слезами, невольно отпрянула.
– Зачем так рыдать? – коротко бросила хозяйка дворика, даже не поведя бровью. – Разве на этом свете есть еще те, у кого оба родителя живы? Мои уже, поди, дважды переродились, ни братьев, ни сестер тоже не осталось, а человек, которого я полюбила – эх! – и он отправился к Желтому источнику[121]!
Последнюю фразу она вдруг пропела, изменив свой голос на тонкий, нарочито-девичий. Мелодия совсем не походила на те, что играли в столицах, а больше напоминала деревенские песни. У Чучу недоумевала: только что эта женщина говорила вполне осмысленно и вдруг, не закончив предложение, снова запела! Тем временем Дуань Цзюнян поднялась, со змеиной грацией изогнувшись в талии, вытянула свой тонкий палец с заостренным ногтем и легонько ткнула им в лоб еще не до конца очнувшейся Чжоу Фэй, после чего рассмеялась:
– Милая негодница.
От ее коварного хихиканья мурашки бежали по всему телу. Напевая себе под нос что-то невнятное про «милого сердцу негодника» и про то, что «и в горе, и в радости они неразлучны», она выплыла во двор, чтобы сыграть очередную роль на своей увешанной лентами сцене.
У Чучу молча проводила ее взглядом.
121