Состоятельные торговые семьи богаты и могущественны. И, хотя в столице их влияние было небольшим, все же стоило свести знакомство с отпрыском клана Янь.
— Как бы я посмел сделать тебя своим слугой? — Фэн Чживэй уже догадалась, что жетон из тяньхуанита имел здесь ключевое значение, но прикинулась скромной и отказалась от предложения.
Молодой человек заволновался и быстро выпалил:
— Я буду каждый месяц платить старшему брату три тысячи таэлей чистого серебра!
— Без труда не получишь и награды, хе-хе…
— Десять тысяч таэлей!
— Деньги — это наживное, хе-хе…
— Слуги и подчиненные этого младшего брата в Дицзине всегда будут в распоряжении старшего брата, когда бы ни потребовались!
Фэн Чживэй прекратила посмеиваться, обернулась с легкой улыбкой и уставилась на молодого человека. Он поднял голову и руку:
— Клянусь поминальной табличкой первого императорского предка нашего клана Янь!
Должно быть, очень прискорбно быть предком этого юноши, если тебя время от времени приносят в жертву ради клятвы…
Фэн Чживэй похлопала юношу по плечу.
— Надеюсь, мы будем помогать друг другу… хе-хе!
Глава 17
Притягательная сила алых губ
Молодой господин Янь подошел и постучал в ворота, и, как и ожидалось, на этот раз все было иначе, чем в прошлый. Старик быстро стал почтительным и лично вышел, чтобы поприветствовать их. Под завистливыми взглядами окружающих троица вошла в «вечно закрытые ворота» Академии Цинмин.
Нефритовая статуя без вопросов последовала за девушкой, как будто цель мужчины отныне заключалась в том, чтобы просто ходить за Фэн Чживэй. Девушка уже начала подозревать, что этот человек, вероятно, последует за ней даже в уборную. А отпрыск клана Янь был так счастлив, что посторонний мог подумать, будто он входит в ворота, дабы занять должность главы, а не прислуги.
На лице Фэн Чживэй читалось безразличие. Девушке больше некуда было пойти, а бордель — не лучшее место, особенно после инцидента с молодым господином Ди. Единственный, о ком Чживэй сожалела, — человек в черном. Готовить для него травы стало привычным, теперь же она больше не сможет насладиться этим.
Девушка положила ладонь на грудь, туда, где спрятана книжица, которую он одолжил ей. Фэн Чживэй планировала просто оставить ее себе. В конце концов, сколько людей в мире забывали вернуть одолженные книги?
Отпрыск семьи Янь радостно следовал за девушкой.
— Этого младшего зовут Янь Хуайши, а как зовут старшего брата?
Хуайши[54]? Этот малец не мог даже мухи обидеть, имя ему совершенно не подходило. Гораздо лучше оно шло нефритовой статуе. Фэн Чживэй улыбнулась:
— Меня зовут Вэй Чжи.
Янь Хуайши ответил долгим «о-о-о», и было совершенно очевидно, что он не поверил в сказанное.
Но Фэн Чживэй было все равно, что подумал юноша. Она повернулась к нефритовой статуе и тепло спросила:
— Имя?
Девушка обнаружила, что чем проще говорить с этим мужчиной, тем лучше тот понимает, а сложные вопросы, скорее всего, будут проигнорированы.
И, как и ожидалось, нефритовая статуя ответила:
— Гу Наньи.
— Хорошее имя, — неискренне похвалила Фэн Чживэй, втайне размышляя о том, как обидно, что такое отличное имя досталось непонятно кому.
Академия Цинмин была огромной и занимала более ста ли. Каждый ученик должен был носить светлую одежду, есть одну и ту же пищу и жить в одинаковых условиях со всеми. Такие правила ввел глава Синь. Императорский двор сначала не хотел соглашаться, утверждая, что это небезопасно для отпрысков знати и унижает величие власть имущих. Ответ Синь Цзыяня был очень интересным. Глава Академии не стал спорить с императорским двором, а вместо этого повесил объявление у входа в Цинмин: «Наша Академия приготовила одинаковые форму и еду для всех учеников, но те могут носить и есть, что хотят, дабы продемонстрировать свой статус. Только в таком, случае Академия будет смотреть на одежду), а не на таланты. Поэтому те, кто носит шелк и ест отдельно, должны в конце года сдавать дополнительный экзамен, и их оценки не могут быть ниже «отлично». А те, кто носит атлас, должны сдавать два дополнительных экзамена, и их оценки не могут быть ниже «превосходно»…» И так далее.
После того, как это правило обнародовали, из Академии исчез весь шелк. Все избалованные молодые господа облачились в светло-зеленую форму из простой ткани, и никто не мог заставить их надеть что-то другое.