— А вот и нет! — торжествующе заявил Ритвелд. — Я говорил с врачом… Палатный врач у Веерке — Нильс Краузе; я его хорошо знаю, лежал как-то в той же больнице, правда, мой случай… неважно. В общем, Нильс утверждает, что нет у Веерке ни воспаления мозга, ни вирусной инфекции, ничего нет, а температура все растет, и ничего они с этим поделать не могут. Если так пойдет дальше, то Веерке умрет — вовсе, заметьте, не от травмы мозга, а по совершенно иной причине, которую врачи назвать не могут. Это вам ничего не напоминает?
— Арман Корде, — кивнул Манн. — В прошлом году я читал об этом случае.
— Корде? — поднял брови Ритвелд. — Не слышал, извините. Я совсем другое имею в виду.
— Что именно?
— Все то же. Очки Кристы, лужа, кольцо, Веерке, группа подозреваемых, недоумение Мейдена, ваша — я вижу — растерянность…
— «Смешались в кучу кони, люди…» — вспомнил Манн слова из стихотворения, которое когда-то читал в антологии русской поэзии, было у него в бытность еще студентом юридического факультета такое увлечение: читать стихи не в маленьких персональных сборниках, а в больших подборках, чтобы сразу представить, как пишут в Дании, Франции, Британии, России…
— Что? — спросил Ритвелд. Цитату он не узнал — возможно, представил себе картину: люди, кони, что-то вроде дерби. — Тиль, вы, конечно, скажете, что я пристрастен, но, по-моему, нам не понять, что случилось с Веерке, если мы не вспомним «Дело шести картин»[1] — так это называлось в газетах три года назад, верно? Впрочем, вы тогда приняли версию Мейдена: совпадения, мол, жизнь наша — длинная и разветвленная цепь случайностей, которую каждый старается приспособить для собственных нужд. Иногда получается, и тогда у соответствующей случайности появляется причина, а цепь на каком-то отрезке приобретает осмысленность…
— Я не так уж верю в случайные совпадения, — покачал головой Манн. — Если бы жизнь действительно состояла из случайностей, мне бы нечего было делать, работа детектива потеряла бы смысл.
— Ну да, ну да… Скажите, Тиль, прошло уже три года, сейчас можно… Вы действительно остались в уверенности, что Койпера убил я? Во всяком случае, вы на это намекали всякий раз, когда…
— Тиль был уверен, что Альберта убила я, — с отрешенным видом сказала Кристина. — Он мне сам сказал — безо всяких намеков, — в тот вечер… когда у вас сгорела мансарда.
— Я никогда не… — начал было протестовать Манн, но Кристина прикрыла ему рот ладонью.
— Скажите, Тиль, — спросил художник, — все эти годы вы занимались расследованиями, искали, как обычно, сбежавших мужей и изменивших жен и совершенно не интересовались тем, что происходило в науках… в физике, например, или в философии?
Манн с сожалением положил руку Кристины себе на колено и сказал:
— Нет.
— А я следил за публикациями… Вы, видимо, не в курсе — когда мастерская сгорела, я не стал ее восстанавливать. Я почти ничего и не написал за это время, хотя заказов было много, после той истории я стал популярен. Но вернулся в университет и получил степень магистра — бакалавром, вы знаете, я был еще тогда, когда вы вели дело о шести картинах…
— Христиан, — сказал Манн, — простите, я хотел бы поговорить с Кристиной… Задать несколько вопросов, может, она вспомнит…
— Так и я о том же! — воскликнул Ритвелд. — Чтобы она вспомнила, вы должны правильно поставить вопрос. А чтобы правильно поставить вопрос, нужно хоть немного представлять, в каком мире мы живем.
— Пожалуйста, — поморщился Манн, — давайте без философии, хорошо?
— Не получится! Не получится у вас без философии, Тиль! Никогда вы в этом деле не разберетесь без философии. И не смотрите на меня так — мол, криминалистика — самая практичная из дисциплин, а философия — самая из них абстрактная, что между ними может быть общего? Есть общее, Тиль, и если бы вы это понимали, если бы это понимал Мейден, если бы это поняли в полиции, прокуратуре, в судах, наконец… Судебных ошибок стало бы много меньше. Я не знаю, стало бы больше правильных расследований… Но ведь на самом деле, когда вы ищете улики, Тиль, вы выворачиваете наизнанку самую суть природы, сами создаете нужные вам доказательства, правильного расследования не существует в принципе, вы понимаете?
— Нет, — сказал Манн.
— Вы и не можете меня понять, — задумчиво проговорил Ритвелд, — вы не видели, как менялись мои картины… просто потому, что я смотрел на них и думал… Нет, это не они менялись, каждая картина оставалась такой, какой я ее написал, но всякое утро, разворачивая холст, я не знал, не мог знать, в каком из многочисленных миров сейчас нахожусь… А в каждом мире картина — другая. Чуть отличная от моей, той, что писал я своей рукой и своими красками и кистью.