Залив поднимает Таю и берет на руки, обращая всю свою поверхность в ладонь – упругую, теплую, непроницаемую. Многоочитая ночь всматривается в нее, как в долгожданное дитя. Тая впервые за долгое время что-то чувствует. Что-то похожее на удивление. Она с детства ощущала, что тонет, – и держалась всеми силами. И вот теперь, когда держаться нечем, – вдруг чувствует, что ее держит мир. По ней бархатным теплом разливается расслабление. Вода покачивает Таю и поет ей о правде и силе, любви и возвращении.
Она возвращается, когда небо приоткрывает розовый глаз. У двери Таю встречает большая белая волчица. Тая почти удивляется во второй раз, сверяет, не перепутала ли этаж. Может, это чья-нибудь соседская хаски особой породы потерялась. Глаза у зверя совсем не потерянные: она смотрит на Таю так, будто знает о ней все. Тая вставляет ключ, квартира зевает открытой дверью, волчица в нее проходит как в свою. У Таи нет сил ее выталкивать. Она ныряет в спальню, в сон.
Утром Тая открывает дверь на кухню и проваливается в себя десятилетнюю. Стол – месиво останков еды и сигарет; алкоголь выпит весь, но безобразный дух его клубится над столом. Тая как заведенная убирает, моет, скоблит. Будто не знает, что поздно. Что дух уже впитался. В клеенку. В воздух. В мать.
На ее реальной кухне все как и было вчера, только на столе разбросано и пролито. Об этот беспорядок она и поскользнулась. Так с ней бывает почти всегда, поэтому она не может есть за неубранным столом, даже если умирает от голода. Голод, умноженный на немощь, распаляет Репрессию.
– Ваня! – кричит Тая раскаленным голосом.
Сын сразу появляется. За ним входит волчица. Когда Тая совпадает с ней взглядом, мир гаснет. На темном экране она видит неясные всполохи, а затем – себя, нависшую над сыном.
– Сколько раз я тебе говорила, чтобы ты убирал за собой?! – Тая слышит, что она не спрашивает – нападает. – Может, мне тебя к отцу отправить? Может, он сможет тебе объяснить, что за собой нужно убирать?! – На этот раз она выдает за вопрос угрозу.
Тая видит, как ее голос проводит нечеловеческую ярость, обрушивает ее на беззащитную двойную макушку сына. Мальчик вжимается в себя, смотрит на нее распятыми испугом глазами.
Когда Тая заперлась в ванной и на полу сотрясалась от рыданий, как стиральная машина на излете отжима, в ней раскупорился первый вопрос.
«Почему я такое чудовище».
Репрессия пошатнулась.
Айгуль Клиновская
Автор книг «Дата С», «Трое из Жана-Парижа» и «Бонни и ее попутчики».
Живет в Казахстане. Член писательского сообщества USW, редактор телеграм-канала «Будь автором». Училась писательскому мастерству у Майи Кучерской, Марины Степновой и Александра Прокоповича.
Спасибо, Гагарин!
Жансая собиралась в роддом по важному делу: апашка отправила ее узнать, родила мать или нет. Напоследок, как всегда, больно ущипнула – ей показалось, что вредная девчонка слишком долго собирается.
Потирая плечо, где горел щипок, Жансая полоснула по апашке злым взглядом. Та взмахнула клюкой:
– У, албасты[2]!
Жансая отвернулась и негромко ответила:
– Сама такая.
Говорить в лицо опасно. Апашка плохо понимала русский, но по интонации могла распознать, что кое-кто огрызается. Это обещало новые щипки, которые она раздавала направо и налево. Старшие сестры Жансаи выросли на этих щипках и благополучно уехали из поселка в город: Айнагуль училась на врача, Зауреш – на экономиста. А Перизат оканчивала десятый класс и собиралась в институт легкой промышленности. Жансая не знала, что такое «промышленность», Перизат объяснила – она станет швеей. Слово «легкая» обещало, что сестра научится шить воздушные юбки и сарафаны с красивыми оборками. А пока приходилось натягивать простое ситцевое платье, которое сшила апашка. В точно таких же выросли и Айнагуль, и Зауреш, и Перизат. Теперь апашка воспитывала Жансаю и шила одежду для нее, пока не подрастет тот, кто должен появиться или уже появился в роддоме.
Жансая хотела мимолетно посмотреть на себя в зеркало, пусть оно маленькое и мутное, но тогда апашка точно съест за промедление. Поэтому она на ощупь пригладила волосы, торчащие у висков, перекинула через плечо куцую косицу, еще раз подтянула теплые чулки и взглянула на апашку, чтобы получить добро на выход из дома. Та сказала одно слово:
– Жемпер.
Пришлось запахнуться в растянутую синюю кофту. Наверное, никто и не помнил, когда ее связали. Раньше ее носила Перизат, а до нее, может, и Айнагуль с Зауреш.