– Ты иди домой, а то скоро папа и мама придут с работы.
«Это же общий баклажан! Дядя Миша нам двоим подарил!» – хотела крикнуть Жансая, но вместо этого посмотрела на светлые ресницы Инги, за которыми та прятала глаза, на баклажанное рагу, вкусно пахнущее чесноком, и молча ушла. Заплакала она только за воротами, потому что Пашка Корчагин никогда бы не пролил слезы перед предателем. С того дня Жансая с Ингой не разговаривала.
– Здравствуйте, тетя Света! – Она поздоровалась с матерью Инги.
– Здравствуй, Жансаюша! Куда бежишь?
– В роддом. Если Сауле родила, то надо вернуться домой, чтобы апашка сварила ей лапшу, – с достоинством сказала Жансая.
– К нам потом загляни, сообщи, а то давно не заходишь.
Тетя Света возвращалась с ночной смены. Глаза светились добротой на усталом, как будто припыленном лице. Это рисовая пыль окутала ее уже навеки. Она много работала и вообще была приятной женщиной, просто ей не повезло, что у нее такая дочка.
– Загляну, – соврала Жансая, не собираясь переступать порог дома, чьи стены навсегда впитали запах баклажанового предательства. И добавила: – Извините, мне надо идти, апа ждет новостей.
Тетя Света возражать не стала – апашкин характер знал весь поселок.
По дороге в роддом Жансая успела пообщаться еще с несколькими дальними родственницами и коллегами матери. Всем она говорила, что не просто так бродит по поселку, а идет по важнейшему делу.
Апашка, потерявшая дочек, считала Жансаю и ее сестер своими детьми. Они никогда не спали с родителями, только с ней, в той комнате, где пыхтела печка и стояли два сундука. На каждом из них высилась гора корпеше. Старшие сестры перед сном разбирали эти две горы и застилали обе комнаты. В одной спали мать с отцом, в другой возле печки укладывалась апашка, снимая платок и заплетая на ночь две тонкие седые косы. Она долго и протяжно вздыхала, думала о своем, перебирала скрюченными пальцами серебристые пряди. Когда наконец ложилась, под ее бок пристраивалась самая младшая Жансая, за ней Перизат, потом Зауреш. Айнагуль доставалось место с краю, и Жансая ее жалела – грустно, должно быть, когда с одной стороны тебя никто не греет. Она понимала, что когда-нибудь и сама окажется с краю перед тем, как покинуть родительский дом и уехать учиться в город. Пока от стелющегося по полу холода ее надежно прикрывала Перизат, а от спины апашки шло сухое уютное тепло, похожее на то, что отдает вечерняя степь, прогретая за день солнцем. Правда, лежать нужно было смирно, иначе апашкина рука под одеялом, точно змея в траве, проворно находила какую-то часть тела для воспитательного щипка.
Сколько Жансая себя помнила, и сестры, и она называли бабушку не аже[3], а апа, а мать – по имени. Вот поэтому Жансая, шагая по улице, отвечала:
– Иду в роддом, узнать, родила ли Сауле. Если да, то надо отнести ей куриную лапшу.
В основном останавливали ее женщины, из мужчин никто не обращал внимания. Жансая давно по отцу поняла, что мужчины – непонятный народ, который вроде и жил рядом, но был словно из другого теста. Это выражение она однажды услышала от учительницы, та говорила о чем-то ином, но Жансая теперь всегда представляла, что девочки и женщины слеплены из мягкого и послушного теста для баурсаков, а мальчики и мужчины – из упругого и как будто более сурового теста для бешбармака.
Многих одноклассников отцы били, ее, кроме апашки, никто пальцем не трогал, но она своего все равно побаивалась. Ему было достаточно поднять взгляд из-под густых бровей, и Жансая цепенела. Ей казалось, что он смотрел на нее и думал: «Почему ты не родилась мальчиком?» А как она могла это сделать? Если могла бы, сделала бы.
Однажды, когда она училась в первом классе, отец пришел в школу. Жансая сидела в кабинете, прибежали ребята и закричали:
– Тебя папа ищет!
И она залезла под парту. Почему-то захотелось, чтобы он ее не нашел. Но ее нашла учительница, вытащила из-под парты и повела к директору. Там уже сидел отец: большой, строгий, в кожаном плаще. Он двигал своими бровями и говорил сложные слова про фронт, ранение, отданный долг Родине. Директор, которого Жансая впервые видела так близко, слушал с серьезным лицом. Она поняла – ругать ее никто и ни за что не собирается, поэтому стала осторожно осматриваться, раз уж выпало побывать в кабинете самого главного человека школы.
Когда отец закончил, начал говорить директор, в конце обратился уже к Жансае:
– Ну что, будешь учиться так же хорошо, как старшие сестры? Не зря же твой папа Родину защищал и кровь проливал.