Жансая кивнула. Она и так собиралась получать только пятерки, поэтому не поняла, зачем отец приходил. Вместе с директором им пришлось идти по всей школе и провожать его до крыльца. Отец шел впереди, директор с Жансаей сзади. Коридоры были пусты, так как давно прозвенел звонок на урок, и Жансая даже чуточку об этом пожалела – ей вдруг захотелось, чтобы отца в его длинном кожаном плаще увидели все.
На улице директор с ним простился и пошел обратно. Жансая смотрела в сторону, ей не терпелось скорее вернуться в класс, а не стоять с отцом и не глядеть на его мрачные брови. Он достал из кармана шарик курта, молча сунул в ее ладошку и ушел. Только тогда Жансая смогла вздохнуть полной грудью. Курт она не любила, поэтому отдала его Инге…
В роддоме ее не пустили дальше порога, сообщили, что мать родила девочку. Жансая вышла за ворота, постояла, раскачиваясь на твердой подошве назад и вперед, подумала. Убедившись, что поблизости никого нет, она проворно подтянула чулки и зашагала налево. Не домой.
В ближайшем переулке Жансая толкнула третью по счету калитку и звонко объявила, чтобы ее наверняка услышали:
– Суюнши![4] Сауле дочку родила!
Здесь жил ее дядя, родной брат матери, поэтому Жансая посчитала, что должна первой сообщить ему новость. Ее тут же облепили дети, которые скакали по двору, как воробьи. Тетя Зейнеп, жена дяди Абдразака, родила ему двух мальчиков и двух девочек. Сама она, снова беременная, вышла на шум и переспросила:
– Дочка?
– Да.
Жансае за хорошую новость в один карман положили блестящую монетку в десять копеек, в другой насыпали горсть сладких белых подушечек. Дяди Абдразака дома не было, а так, наверное, он мог дать целый рубль. Но Жансая не огорчилась, ведь кто сколько может, тот столько и дает за хорошие вести. От чаепития она попыталась отказаться, чтобы обойти и других родственников, но ее все равно усадили за дастархан. После трех пиал чая и рассказа об успехах сестер, о самочувствии апашки и даже о ежедневных визитах тети Бахор Жансая попрощалась и пошла дальше. Напоследок тетя Зейнеп вручила ей горячий хрустящий шельпек[5].
В соседнем доме жили не родственники, но люди, которых Жансая часто видела у дяди. Поэтому она дожевала откушенный от шельпека кусок, опасливо приоткрыла калитку – вдруг у них собака не на привязи – и крикнула в получившуюся щель:
– Суюнши! Сауле дочку родила!
Черного кудлатого пса, который действительно бегал по двору, мигом загнали в конуру, а Жансае дали косичку сушеной дыни и еще одну монету. От чая она отказалась – в животе и так плескались три пиалы крепкого, с молоком, выпитые у тети Зейнеп.
В следующем доме пришлось задержаться. Во дворе Бекертуган-аже[6], дальняя родственница, взбив ала палкой масло в деревянном бочонке. Она расспросила Жансаю про здоровье апашки, про успехи в школе, про дела отца на работе. Палка не остановилась ни на секунду – вверх-вниз, вверх-вниз, пока сыпались вопросы. Жансая всегда считала эту аже несчастной из-за странного имени, поэтому, пользуясь отсутствием посторонних, набралась смелости и спросила то, что ее давно интересовало:
– А кто вас так назвал?
– Мой дед.
– Он был злой человек? Не радовался, когда вы родились?
Бекертуган-аже усмехнулась, на время прекратила взбивать масло и вытерла краешком платка уголки губ.
– В нашей семье до меня умерли трое младенцев.
Когда родилась я, дед решил обмануть судьбу. Вроде как ненужный ребенок. Поэтому так назвал.
– И у него получилось! – восхитилась Жансая.
Ей стало досадно, что она так много времени считала эту старушку несчастной. Оказывается, любовь может проявляться самым неожиданным образом.
Они поговорили еще немного об именах. Бекертуган-аже сказала, что хорошо бы новорожденной дать такое имя, благодаря которому следующим непременно родится мальчик. Жансая подтвердила, что, скорее всего, так и сделают, дома звучали об этом разговоры. Правда, уловка могла и не сработать – в их переулке жили две Улболсын[7] и одна Кызтумас[8], сыновья после них так и не появились.
Наконец Бекертуган-аже наговорилась. Она вытащила из бочонка хорошо поработавшую палку, заглянула внутрь и провела рукой по стенке. – На, ешь, – сказала она, сунула Жансае ладонь с белыми комками и объяснила, что, если масло налипает на стенки, год будет благодатным и счастливым.
Жансая попробовала – масло получилось вкусное, все еще пахнущее кобыльим молоком. Жаль, что шельпек она уже доела.
Бекертуган-аже вернула палку в бочонок и велела Жансае взбивать масло дальше, пока она сходит в дом. Сколько отсутствовала старушка – неизвестно, да Жансая и не думала об этом, привычно орудуя палкой, ей часто приходилось делать масло. Аже вернулась с объемным газетным кульком, в нем лежали баурсаки. А еще сняла потемневший серебряный блезык[9] и надела на руку той, кто принес в ее дом добрые вести.