– Пошли курить? – неожиданно бодро то ли спросила, то ли приказала Соня, поднимаясь с кровати.
– Пошли.
Я поставил стакан на тумбочку и пошел к выходу вслед за Соней. Позади раздавался интеллигентный, немного пьяный женский голос:
Мы вышли на улицу. По черной дороге, несмотря на позднее время, ездили машины. Те проезжали мимо фонарей и исчезали, будто вспышки во мраке. Одной из таких вспышек стал длинный мерседес, вокруг которого скромно жужжали старые советские «Волги». Вдоль дороги кучно стояли маленькие столетние домики, из которых лился, будто вино из бутылки, рыжеватый свет.
Соня достала сигареты. Я взял из пачки одну. Соня несколько раз щелкнула зажигалкой. Пальцы ее тряслись, и искру не получалось выбить. Я потянулся к ней, чтобы забрать зажигалку и зажечь огонь самому, но Соня помотала головой и, с пятой попытки, смогла закурить. Огонь в темноте высветил ее лицо.
– У меня папа умер, – тихо сказала Соня. – Пару недель как. Корона.
Рука с сигаретой застыла в воздухе.
– Мои соболезнования.
Она смотрела на дорогу, освещенную фонарями.
Я бросил незажженную сигарету на асфальт и хотел приобнять Соню, но она сделала шаг в сторону. Потом уселась на ступеньки. Я присел рядом, положив руки на колени.
Помолчали.
Хотелось сказать про Персика. Но не стал. Было неловко говорить о смерти любимой собаки человеку, потерявшему отца. Моя беда по сравнению с ее горем – словно пробежавший мороз по коже, не больше. Потому я пил вино и слушал Соню. Мы то и дело смотрели друг на друга, будто пытаясь на что-то решиться. Но что-то мешало.
– Ну, я пошла. – Соня бросила окурок во тьму.
– Пойдем. Ты в каком номере?
– В 229-м. Самый последний по коридору.
– Я провожу.
Соня ничего на это не ответила. Мы вернулись в отель. Поднялись на второй этаж.
Вокруг нас вновь была тьма. Свет в коридорах был погашен, и мы ничего не видели.
– Ты меня, конечно, извини, – сказала вдруг Соня заплетающимся языком, – но у меня есть парень. Несколько секунд я молчал.
– Ты меня, конечно, извини, – сказал я, сдерживая вспыхнувшую внутри злобу и спрятавшийся за ней страх, – но это видно.
Мы подошли к ее номеру. Остановились.
– Ну, пока.
– Пока.
Тьма сгущалась, и мне казалось, что кто-то за нами наблюдает.
Я сжал зубы, пытаясь сдержать слезы.
Хотелось обнять Соню. Прижать покрепче. Помочь и ей, и себе забыть о смерти. А ей, этой смерти, сказать в лицо: пошла вон! Мы здесь, вот мы, живые и теплые, и ты нас не достанешь.
Уходи.
Соня достала ключ от своего номера и с третьей попытки сумела открыть дверь. Зашла внутрь и закрылась на два оборота.
Я постоял с минуту, сам не понимая, чего хочу. Потом вернулся в свой номер.
Он был пуст. На полу лежали бутылки. Порывшись в тумбочке, на которой одиноко стояли два пустых стакана, нашел несколько пакетов и стал собирать мусор. Набралось на три пакета. Хорошо посидели.
Я не мог открыть рта. И не мог понять, что чувствую. Внутри меня, в море вина, плавали горе, обида и страх. С ними надо было что-то делать.
Я открыл холодильник, надеясь, что там еще есть алкоголь. Нашел чудом уцелевшую банку пива. Открыл ее, сделал глоток. Лучше не стало.
Увидел штопор. Взял его, подержал в руке. Положил в карман.
Захотелось пройтись. Вышел из номера и стал бродить по коридорам, прихлебывая пиво. Никого не было. Спустился вниз, в бильярдный зал. Нашел диван и небольшой столик. Сел и окунулся во тьму.
Почему мы прячемся по домам, сидим при свете, пьем, общаемся, спорим? Наверное, чтобы доказать друг другу, что еще живы. Но вот все расходятся, каждый закрывается у себя в комнате, выключает свет, ложится в постель – и умирает. Может, ненадолго, на пару часов. Соня, думаю, уже умерла. Потом проснется, с похмелья, что-то вспомнит, что-то поймет, но будет уже немного другой. Не той Соней, что встретила меня на балконе прошлой ночью.
Я глотнул пива. Желудок заурчал, и я поставил банку на столик. Нащупал в кармане штопор, достал его. Провел по нему большим пальцем.
Соня. Между нами, во тьме, промелькнула искра. Ее оказалось достаточно, чтобы наполнить мою душу, привыкшую ко мраку, светом. Как будто в комнате кто-то надавил на переключатель, и зажглась лампочка. Всего от одной искры. Но какой в ней толк, если в комнате, где покоится душа, тебя дожидается смерть? Сидит, как я, на диване, пьет пиво и ждет, когда зажжется свет, чтобы ты ее увидел. И кое-что понял. Что бы ты ни делал, куда бы ни ходил, с кем бы ни жил, все равно умрешь в одиночку. Даже в окружении родных, щенков – на одну лишь секунду, но ты остаешься со смертью один на один и уходишь из жизни. Свет гаснет.