Но я побежала…
Нижняя подсветка ВКЛ
Повесть в рассказах
Владимир (Володя) Злобин
Прозаик. Родился в 1990 году в Новосибирске. Публикации в журналах «Сибирские огни», «Москва», «Новый мир», «Урал» и др. Автор художественных и литературоведческих произведений, лауреат премии журнала «Сибирские огни» за 2017 год (роман «Гул»). Постоянного места проживания, телефона и адреса не имеет.
Мише по случаю напоминали, что эти его самолётики – ещё не война, а так, что-то поблизости. В ответ Миша улыбался и говорил: «А мне кажется, это как раз она».
Он был дронщиком. Без штатки, как и все в выкроенном из взвода отрядике из двух человек. Второй, Шама, был невообразимо, лет на десять, старше – с высоты тридцати годов он присматривал за таким же, как он, добровольцем. «Объективная реальность – птички. Остальное в тумане», – любил говорить он.
Кто летал на «мавиках»[2], и правда мог говорить про объективную реальность, данную в шикарной картинке, а Мишины «камики»[3] давали зернистый рыскающий взгляд, обрывающийся, как перед смертью. С камиком нужно было суметь совладать, у него был норов, желание порвать невидимую узду. Но если дрон на скорости всё-таки влетал в цель, победа была как от покорившегося скакуна.
Миша приехал на войну с мечтой подбить незваный кошачий танк, но Шама объяснил: то, что ты смотрел в «Телеграмчике», – это редкий трофей даже у больших специализированных пидроздилов, мы же – просто поддержка незамысловатой пехоты, и наша основная работа так же скучна, как лекции, с которых ты отпросился. И Миша наводил «камикадзе» на блиндажи, наводил на окопные перекрытия, наводил на крытки, лисьи норы и подозрительные кусты, наводил на антенны, стрелковые ячейки и пулемётные гнёзда, а однажды почти навёл на пикап, но был перерублен РЭБ*. Шама же вёл разведку, сбрасывал гранаты на минные шлагбаумы, иногда – на людей.
Задача была проста – не дать врагу накопить штурмовиков, которые смогли бы резким ударом отбить посадку. Супостат занимался тем же, и по обе стороны истрёпанная пехота сторожила раздираемые «камиками» окопчики, чтобы в них не зашли те, кто хотел и был готов воевать.
«Серая зона растёт, – вещал Шама, – мы пятимся от неё и однажды столкнёмся спинами с отступающим противником».
С провинциального истфака, Шама любил изрекать подобное. На одной волне с ним был только Миша, да и то на азарте, когда не задумываешься о чужих словах. Он был по-мирному весел, имел звонкий, ещё не отошедший от детства смех. На его телефоне хранились такие странные мемы, что даже Шама не понимал их, хотя именно у него – «ты ж молодой!» – спрашивали, что это опять за херня в чате. А Миша как ни в чём не бывало таскал с собой плюшевую куклу Фумо, которая устало щурилась на вопрос: «Ты шо, дурачок?».
Однажды взвод отвели в тыл. Был концерт, на котором читали стихи. Шама долго вертелся в кресле, не выдержал и попросился прочесть. Читал он про то, как смерть спускалась на воздушном шарике, читал для себя, находя удовольствие в том, что смог связать столь изысканную метафору с собственным ремеслом. И когда на сцену вышел Миша, ему уже не так охотно протянули микрофон, точно он собирался испортить патриотические гимны чем-то совсем нехорошим.
«Я бы хотел прочитать стихи великого русского поэта, нашего дорогого брата Дениса Чернухина».
Набрав в лёгкие побольше воздуха, Миша зачитал с телефона единственное стихотворение, которое знал и любил: «СЛОВНО…»
Народ сначала оторопело молчал, потом до истерики хохотал, после снова молчал – было в стихотворении что-то такое, чего не было в другой, правильной, поэзии. За эту выходку Миша получил угрозу оказаться в штурмовиках. Выложенная в групповой чат Фумо была не против.
Взвод перебросили на участок, где шло наступление, хотя «наступление» – с трудом продавленная полоса земли, было под стать «взводу», просто группе людей, кое-как приспособившихся к изменившемуся характеру войны. Пришло усиление из ветеранов, но они были на боевых больше года назад и потому пристали с расспросами. Тогда Шама поднял палец к небу и сказал, как пророк: «Смотрите и слушайте». И поняли ветераны, что это хорошо. Шама меж тем объяснял: «Далёкая жужка – это, как правило, “мавик”, но если звук[4] тяжёл – разведчик, скорее всего, чем-то гружённый; а “камики” – близкий противный звук, как от комарика». Миша ждал, что Шама скажет своё коронное слово «скнип», которым обозначал весь механический гнус, но в нужный момент Шама умел не нагружать понтами. Тем более что задача предстояла сложная.