«Закон духовной природы нам раз навсегда предуказан, как и закон природы физической: если мы находим последний готовым, то нет ни малейшего основания полагать, будто дело обстоит иначе с первым. <..> Тем же действием, которое Бог совершал, чтобы извлечь человека из небытия, он пользуется и сейчас для создания всякого нового мыслящего существа. Это именно Бог постоянно обращается к человеку через посредство ему подобных»[31].
«В человеческом духе нет истины помимо собственноручно вложенной в него Богом, когда он извлек человека из небытия. <..> Провидение, или совершенно мудрый разум, не только управляет ходом событий, но и непосредственно и постоянно воздействует на разум человеческий. <..> Мировой разум не есть ли теперь разум христианский? Не знаю, может быть, черта, отделяющая нас от древнего мира, заметна не для всякого глаза, но для меня к этому сводится вся моя философия, вся моя мораль, вся моя религия»[32].
«Счастливы те, кто служит Господу сознательно и убежденно! Но не забудем и того, что имеется в мире бесконечное множество сил, послушных голосу Христа, хотя они не имеют никакого понятия о верховной силе, которая приводит их в движение!»[33].
«Пришло время говорить простым языком разума. Нельзя уже более ограничиваться слепой верой, упованием сердца; пора обратиться прямо к мысли. <..> Пора современному разуму признать, что всей своей силой он обязан христианству»[34].
Есть в этой системе взглядов и ряд парадоксов. Например, видя в западноевропейском историческом пути под действием христианства благое действие провидения, Чаадаев не находит такого действия в истории России с учетом ее исторических и географических особенностей.
Все революции на Западе он считает богоугодным делом: «Все политические революции там были по сути революциями нравственными. Искали истину и нашли свободу и благоденствие»[35]; люди им «обязаны своей свободой и процветанием»[36]. Особенно восхищаясь историей Англии, он считает ее «сплошной удачей от начала до конца» и подчеркивает: «Не английский народ дал себе свою конституцию, ее вырвали норманские бароны у своих норманских королей»[37]. А при этом к попытке русских «баронов» «вырвать» конституцию у русского царя он относится резко негативно – восстание декабристов он считает «неизмеримым бедствием» в результате заимствованных «дурных идей и гибельных заблуждений»[38].
Чаадаев считает крепостное право «проклятой действительностью», «ужасной язвой, которая нас изводит»[39] и противоестественным явлением для христианской страны: «Уничтожением крепостничества в Европе мы обязаны христианству. <..> Наоборот, русский народ попал в рабство лишь после того, как он стал христианским»; «Откуда у нас это обратное действие религии? <..> Одно это могло бы заставить усомниться в православии, которым мы кичимся»[40]. И в то же время он порицает деятельность декабристов, которые предполагали отменить крепостное право.
Еще один парадокс. Будучи христианским философом и сосредоточившись на судьбе христианского мира, он лояльно отзывается об исламе, что было новшеством для того времени: «Самое существенное свойство нашей религии состоит в способности принимать самые различные формы религиозного мышления, в умении согласовывать свои действия в случае необходимости даже и с заблуждением, для того чтобы достигнуть конечного результата. В великом историческом развитии религии откровения религия Магомета должна быть непременно рассматриваема как одно из ее разветвлений»[41].
Однако все эти парадоксы не отменяют главной мысли философского трактата Чаадаева – построения царства Божьего на земле путем осуществления нравственного закона. А его негативные высказывания о России связаны преимущественно с тем, что, по мнению Чаадаева, она нарушает единство христианского мира, идущего к этой цели. Помимо православной России, нарушителями этого единства он считал также и реформаторов (протестантов).
С единством всех христиан, по мнению Чаадаева, связано выполнение главного предназначения человечества на земле – слияние душ и различных нравственных сил в мире в одну душу, в единую силу, соединение всех человеческих мыслей в единой мысли, которая есть мысль самого Бога – осуществленный нравственный закон. Это цель развития человеческой природы, о чем и писал Чаадаев в заключительных строках последнего (восьмого) «Философического письма»: