Однако волею судьбы в итоге был осуществлен вариант публикации, предложенный Надеждиным, то есть по порядку – самый рискованный для автора и самый шокирующий для публики. Но в этом же был и максимально воздействующий эффект. Потрясение от этого высказывания вызвало к жизни русскую общественную мысль с ее непрекращающейся дискуссией славянофилов и западников. Другие письма с их глубокими размышлениями об истории древнего и нового времени, о высшем разуме, стремлении к совершенству и одной идее на всю жизнь, возможно, не произвели бы столь действенного эффекта, а, наоборот, уменьшили бы эффект от первого письма. Отвлеченные размышления на философские и исторические темы могли интересовать преимущественно философов, историков, литераторов. А публицистическое первое письмо, вкратце касающееся истории, политики, религии, церкви, этики и эстетики, – оно не могло оставить равнодушным никого из читателей.
Свое огромное влияние публикация Чаадаева на русскую общественную мысль оказала, но при этом невероятно исказила представление современников о его философии, его идеях, вообще о смысле этого произведения – «Философических писем». Для современников он стал автором одного «Философического письма», да и в дальнейшем для широкого круга читателей он так и остался в основном автором нескольких жестких и желчных сентенций о своеобразии российского исторического пути. В тени осталось главное, ради чего были написаны все эти письма в общем и целом. Ведь не ради того они были написаны, чтобы просто покритиковать российскую действительность.
«Провидение, или совершенно мудрый разум, не только управляет ходом событий, но и непосредственно и постоянно воздействует на разум человеческий»[45], – писал Чаадаев в шестом «Философическом письме». На первый взгляд, провидение сыграло с ним злую шутку. Он так много размышлял и рассуждал о высшем разуме, указании свыше, божественном свете, воздействии Бога на мир, высшей силе, а прославился едкими и даже отчасти уничижительными высказываниями о своей родине. А его глубокие размышления обо всем высшем были оставлены этим высшим как бы без внимания.
Как ни парадоксально, но для самого Чаадаева, много лет распространявшего свои идеи в светских салонах еще до публикации в «Телескопе», такой поворот его судьбы стал полной неожиданностью. «Как же случилось, что в один прекрасный день я очутился перед разгневанной публикой, – публикой, чьих похвал я никогда не добивался, чьи ласки никогда не тешили меня, чьи прихоти меня не задевали? Как случилось, что мысль, обращенная не к моему веку, которую я, не желая иметь дела с людьми нашего времени, в глубине моего сознания завещал грядущим поколениям, лучше осведомленным, – при той гласности в тесном кругу, которую эта мысль приобрела уже издавна, как случилось, что она разбила свои оковы, бежала из заточения и бросилась вприпрыжку среди остолбенелой толпы? Этого я не в состоянии объяснить»[46], – сокрушался он в «Апологии сумасшедшего».
«Говорят также, что публика крайне была оскорблена некоторыми выражениями моего письма, и это очень может статься; странно однако ж, что сочинение, в продолжение многих лет читанное и перечитанное в подлиннике (то есть по-французски. – прим. И. М.), где, разумеется, каждая мысль выражена несравненно сильнее, никогда никого не оскорбляло, в слабом же переводе всех поразило! Это, я думаю, должно отчасти приписать действию печати: известно, что печатное легче разбирать писанного»[47], – заметил Чаадаев в одном из писем вскоре после «телескопской» публикации.
Действительно, рукописные тексты и устные высказывания – это одно, а опубликованное, увековеченное слово – это другое. Возможно, ходившая по рукам рукопись воспринималась просто как выражение настроений определенной части общества в период реакции (после восстания декабристов). А напечатанный в журнале текст стал одним из ярких литературных и философских памятников своей эпохи. Избранная публика, которая до некоторых пор с интересом знакомилась с размышлениями Чаадаева в своем узком кругу, после их публикации вдруг отшатнулась от них, поняв, что это опубликованное слово останется теперь навечно как яркий взлет общественной мысли той эпохи, станет известно всем и в какой-то степени станет идейным портретом поколения. В таком качестве современникам было гораздо сложнее воспринимать сочинение Чаадаева.
По-видимому, для Чаадаева неожиданной и ошеломительной стала не только реакция читателей на «телескопскую» публикацию, но и то, что напечатанным оказалось не всё сочинение, а лишь небольшая его часть. Наверное, это можно объяснить только тем, что как бы вдохновенно и мудро ни было содержание остальных семи писем, но в качестве проповеди подходит только одно – первое. Только оно могло стать будоражащим современников «гласом вопиющего в пустыне». Ведь не просто же для изложения своих философских взглядов Чаадаев написал эти письма, а для того, чтобы осуществить свою проповедь с энтузиазмом, напоминающим первых христиан. Хотя по жанру это сочинение – философский трактат, но, по существу, это проповедь. Сам Чаадаев называл себя христианским философом. Он не был священником, которому по долгу службы полагается проповедовать. Но у него было вдохновение не столько философа, сколько проповедника.
45
47