Конечно, близкий круг Чаадаева мог узнать о содержании всех «Философических писем» непосредственно от него самого даже без публикации. Чаадаев с его ораторским талантом и вообще талантом оказывать влияние на окружающих нередко использовал светские салоны для «пропаганды» своих идей. Кроме того, тексты «Философических писем» распространялись и в рукописном виде. Среди знакомых Чаадаева были А. С. Хомяков, И. В. Киреевский, К. С. Аксаков, М. А. Бакунин, А. И. Герцен, В. Г. Белинский, Т. Н. Грановский и др. Поэтому сообщить свои идеи интеллектуальному кругу России и повлиять на дальнейшее развитие русской философии Чаадаев мог не только путем публикации в журнале. Однако, по-видимому, не столько в этом состояла задача, чтобы повлиять на развитие русской философии. Была задача более масштабная – проповедь, а она должна быть не только для ближнего круга.
Для проповеди из всех писем подходило только первое – резкое, едкое и раздражающее своей прямотой, способное обратить на себя особенное внимание читателей и вызвать в ответ сильную эмоциональную реакцию. Словом, такой текст, который может вырвать человека из повседневной рутины, остановить на бегу или пробудить от спячки. Конечно, не только этим первое письмо похоже на проповедь, но и призывом к соотечественникам критически посмотреть на себя как на христиан и на Россию как на часть христианского мира, не обольщаясь мнимыми успехами на этом пути.
Судьба Чаадаева – это судьба проповедника, а она, наверное, не бывает безоблачной в любую эпоху. И Чаадаев, по-видимому, не был вполне готов к такой участи. Но соединить в одной биографии благополучную жизнь солидного барина и участь проповедника было невозможно. Такие повороты своей судьбы, как неожиданная и непонятная для многих отставка с военной службы при его блестящих перспективах на этом поприще (что он туманно объяснял тем, что у него «слишком много истинного честолюбия»[48]), трехлетнее заграничное путешествие при весьма ограниченных средствах, невозможность в течение нескольких лет опубликовать «Философические письма», – всё это Чаадаев стоически перенес, сознавая, что его участь неординарна: он должен сообщить обществу свои идеи. Среди других важных фактов его биографии – участие в Отечественной войне 1812 года и заграничных походах русской армии. Кроме того, он участвовал в масонских ложах и в тайном обществе декабристов в начале 1820-х годов. Оба эти увлечения принадлежат преимущественно периоду его молодости и прошли по его жизни, можно сказать, «по касательной», они не объясняют его проповеднического энтузиазма.
У него и раньше, до «телескопской» публикации, были тревожные предчувствия. «Я уже с давних пор готовлюсь к катастрофе, которая явится развязкой моей истории»[49], – признавался он в одном из писем за год до этого события, осенью 1835 года. Однако негативная реакция на публикацию «Философического письма» и официальное объявление его сумасшедшим по воле царя – это был неожиданный для него удар, который в какой-то степени его подкосил. То есть до этого рокового события он шел к своей мученической участи, не вполне сознавая этого и не представляя возможных последствий. «Безумное его стремление к мученичеству»[50], – написал о Чаадаеве один из современников после истории с «телескопской» публикацией.
После этих событий в его восприятии своей жизни появился трагический оттенок. «Окончательно скажу тебе, мой друг, что многое потерял я невозвратно, что многие связи рушились, что многие труды останутся неоконченными, и наконец, что земная твердость бытия моего поколеблена навеки»[51], – сообщал он в письме брату в феврале 1837 года. Осенью этого же года: «В теперешнее время мне труднее, чем когда-либо, освободиться от влияния идей, составляющих весь интерес моей жизни, единственную опору моего опрокинутого существования»[52]. И в дальнейшем этот трагический оттенок в ощущении своего «опрокинутого существования» у Чаадаева не исчезает: «Надежды наши всегда тщетны»[53]; «Пора мне сгинуть со света тем или другим путем, через бегство или могилу»[54]; «Катастрофа приближается большими шагами»[55].
50
51