В то время, когда среди борьбы между исполненным силы варварством народов Севера и возвышенной мыслью религии воздвигалось здание современной цивилизации, что делали мы? По воле роковой судьбы мы обратились за нравственным учением, которое должно было нас воспитать, к растленной Византии. <..> В Европе всё тогда было одушевлено животворным началом единства. <..> Чуждые этому чудотворному началу, мы стали жертвой завоевания. <..> Выдающиеся качества, которыми религия одарила современные народы, <..> эти нравы, которые под влиянием подчинения безоружной власти стали столь же мягкими, как ранее были жестоки, – всё это прошло мимо нас. Вопреки имени христиан, которое мы носили, в то самое время, когда христианство величественно шествовало по пути, указанному божественным его основателем, и увлекало за собой поколения, мы не двигались с места. <..> Хотя мы и христиане, не для нас созревали плоды христианства. <..>
Вся история нового общества происходит на почве убеждений. Значит, это настоящее воспитание. Утвержденное с самого начала на этой основе, новое общество двигалось вперед лишь под влиянием мысли. Интересы в нем всегда следовали за идеями и никогда им не предшествовали. В этом обществе постоянно из убеждений создавались интересы, никогда интересы не вызывали убеждений. <..>
Пускай поверхностная философия сколько угодно шумит по поводу религиозных войн, костров, зажженных нетерпимостью; что касается нас, мы можем только завидовать судьбе народов, которые в этом столкновении убеждений, в этих кровавых схватках в защиту истины создали себе мир понятий, какого мы не можем себе даже и представить, а не то что перенестись туда телом и душою, как мы на это притязаем. <..> Разумеется, в странах Европы не всё исполнено ума, добродетели, религии, совсем нет. Но всё там таинственно подчинено силе, безраздельно царившей на протяжении столетий; всё является результатом того продолжительного сцепления актов и идей, которым создано теперешнее состояние общества. <..> Невзирая на всё незаконченное, порочное и преступное в европейском обществе, как оно сейчас сложилось, всё же царство Божие в известном смысле в нем действительно осуществлено, потому что общество это содержит в себе начало бесконечного прогресса и обладает в зародыше и в элементах всем необходимым для его окончательного водворения в будущем на земле»[56].
И в конце первого «Философического письма», написанного в Москве, обозначено место его создания – Некрополис, то есть город мертвых (в переводе с греческого).
Сколько гнева современников вызвали подобные рассуждения Чаадаева. Но есть в них и рациональное зерно. Чаадаев ведь пишет не о народе вообще и его национальных особенностях. Он пишет именно о стране как части христианского мира, развивающегося под воздействием христианства. Он при этом выбрал странный эталон для сравнения – католический Запад. Ведь у каждой страны и у каждой цивилизации своя судьба, и если уж сравнивать состояние русского общества, то, скорее всего, надо было бы сравнивать с христианским идеалом, а не с какими-нибудь другими странами и народами. Откуда возник этот эталон в виде католического Запада у Чаадаева? Вероятно, под влиянием западноевропейской средневековой истории, представляемой в слишком романтизированном виде, и зарубежных впечатлений во время его путешествия в Европу.
А по его собственному признанию, самое неизгладимое и решительное впечатление произвела на него «черта, отделяющая нас от древнего мира». Может быть, он увидел ее в Риме, где древние развалины, свидетельствующие о языческих нравах, соседствуют с христианскими святынями. А возможно, под «чертой» подразумевалась уникальная эпоха раннего христианства. «…Черта, отделяющая нас от древнего мира <..> для меня к этому сводится вся моя философия, вся моя мораль, вся моя религия»[57], – писал он в шестом «Философическом письме».
56