В одном из негативных отзывов современников на публикацию «Философического письма» говорится: «Возвратитесь душою в Россию, будьте по сердцу русским и в тишине изучив ваше отечество, возвысьте голос, он тогда будет сладок каждому, ибо раздастся гимном благодарственным!»[63] Возможно, писателю или даже христианскому философу и уместно было бы стремиться к тому, чтобы его голос был сладок каждому и чтобы его произведения были сладкими для всех, но к проповеди это уж точно не относится.
Самым знаменитым откликом на «телескопскую» публикацию стало письмо Пушкина Чаадаеву, написанное в октябре 1836 года, хотя содержание первого «Философического письма» было известно поэту еще с 1830 года.
Излагая свой взгляд на историю России, Пушкин как поэт увлекается эстетической стороной вопроса, и делает акцент на величии и грандиозности исторических событий:
«У нас было свое особое предназначение. Это Россия, это ее необъятные пространства поглотили монгольское нашествие. <..> Христианская цивилизация была спасена. Для достижения этой цели мы должны были вести совершенно особое существование, которое, оставив нас христианами, сделало нас, однако, совершенно чуждыми христианскому миру, так что нашим мученичеством энергичное развитие католической Европы было избавлено от всяких помех. <..> Наше духовенство, до Феофана, было достойно уважения, оно никогда не пятнало себя низостями папизма и, конечно, никогда не вызвало бы реформации в тот момент, когда человечество больше всего нуждалось в единстве. <..> Что же касается нашей исторической ничтожности, то я решительно не могу с вами согласиться. Войны Олега и Святослава и даже удельные усобицы – разве это не та жизнь, полная кипучего брожения и пылкой и бесцельной деятельности, которой отличается юность всех народов? Татарское нашествие – печальное и великое зрелище. Пробуждение России, развитие ее могущества, ее движение к единству (к русскому единству, разумеется), оба Ивана, величественная драма, начавшаяся в Угличе и закончившаяся в Ипатьевском монастыре, – как, неужели всё это не история, а лишь бледный и полузабытый сон? А Петр Великий, который один есть целая всемирная история! А Екатерина II, которая поставила Россию на пороге Европы? А Александр, который привел вас в Париж? и (положа руку на сердце) разве не находите вы чего-то значительного в теперешнем положении России, чего-то такого, что поразит будущего историка? Думаете ли вы, что он поставит нас вне Европы?»[64]
А. С. Пушкин. Портрет работы художника В. А. Тропинина. 1827 г.
Чаадаев же как христианский философ рассматривал Россию прежде всего как часть христианского мира. Это разные аспекты, поэтому взгляды Пушкина и Чаадаева не пересекаются и, по существу, не противоречат друг другу, просто они говорят о разном: в истории страны могут быть яркие и масштабные события, но ее состояние именно как части христианского мира может вызывать вопросы. Конечно, сопоставление России с католическим миром, при том что последний преподносится чуть ли не как идеал, само по себе выглядит вызывающе. Однако это не отменяет вопроса о том, насколько страна, которая приняла христианство, является христианской на практике. Дело не в уничижении России и восхвалении католичества, а в самом по себе вопросе, который автор задает обществу – насколько оно христианское? Вот этот вопрос задевает общество независимо от того, в каких словах он сформулирован. Даже если бы католический Запад в качестве образца для сравнения вообще здесь не фигурировал, всё равно этот вопрос оставался бы.
Пушкин в заключение исторического экскурса написал: «Ни за что на свете я не хотел бы переменить отечество, или иметь другую историю, кроме истории наших предков, такой, какой нам бог ее дал»[65]. Наверное, это ключевые слова в пушкинской концепции российской истории и, возможно, не только истории, то есть не только прошлого, но и настоящего и будущего тоже. «Бог дал» – значит, так оно должно быть.
Однако взгляд Чаадаева больше сосредоточен на другом достоянии России, которое тоже «Бог дал», – на христианстве. И если исторический путь страны – это, может быть, повод для возвеличивания и героизации ее прошлого, то христианство – это повод для постоянного вопроса к обществу – насколько оно соответствует принятому им христианству. Это повод для постоянного сравнения нравственного уровня общества с христианским идеалом. Здесь неуместны ни гордость, ни самодовольство.
63
64