Пушкин в письме Чаадаеву пишет не только о величии исторического пути России, но и о низком нравственном состоянии общества и о том, что это его оскорбляет: «Я далеко не восторгаюсь всем, что вижу вокруг себя; как литератора – меня раздражают, как человек с предрассудками – я оскорблен. <..> Поспорив с вами, я должен вам сказать, что многое в вашем послании глубоко верно. Действительно, нужно сознаться, что наша общественная жизнь – грустная вещь. Что это отсутствие общественного мнения, это равнодушие ко всякому долгу, справедливости и истине, это циничное презрение к человеческой мысли и достоинству – поистине могут привести в отчаяние»[66].
Однако из этого как бы ничего не следует в пушкинских рассуждениях. Это как данность, как часть российской действительности, как «неизбежное зло». А для Чаадаева это и является главным объектом его внимания и, так сказать, приложения сил для исправления этой ситуации. А прежде всего, для обозначения ее во всеуслышанье. «Вы хорошо сделали, что сказали это громко»[67], – заметил Пушкин по этому поводу.
Таким образом, не настолько уж они расходились во мнениях – они просто говорили не совсем об одном и том же. Кроме того, Пушкин свое письмо Чаадаеву так и не послал, оно было найдено после смерти поэта среди его бумаг. На последней странице письма красноречиво выглядит приписка, сделанная Пушкиным: «Ворон ворону глаз не выклюет»[68].
Чаадаев считал перемену мнений совершенно обычным и закономерным делом: «Я неоднократно менял свою точку зрения на многое и <..> буду менять ее всякий раз, когда увижу свою ошибку»[69]. Перемены во мнениях можно явно заметить в более поздних текстах Чаадаева, например, в «Апологии сумасшедшего» (1837 г.). В этом неопубликованном при жизни автора и даже незаконченном сочинении он говорит о западных странах уже с оговорками – что он их «может быть, слишком превознес», но они «тем не менее являются наиболее полными образцами цивилизации во всех ее формах»[70].
Уже не ставится так безапелляционно задача для России пройти весь путь, который прошла западноевропейская цивилизация после принятия христианства: «Может быть, лучше было бы пройти через все испытания, какими шли остальные христианские народы, и черпать в них, подобно этим народам, новые силы, новую энергию и новые методы; <..> но несомненно, что сейчас речь идет уже не об этом. <..> Мы не в состоянии проделать сызнова всю работу человеческого духа, но мы можем принять участие в его дальнейших трудах; прошлое уже нам неподвластно, но будущее зависит от нас»[71].
Его взгляд на российскую действительность стал более взвешенным, он теперь лишен былого максимализма: «Было преувеличение в этом своеобразном обвинительном акте, предъявленном великому народу, вся вина которого в конечном итоге сводилась к тому, что он был заброшен на крайнюю грань всех цивилизаций мира, далеко от стран, где естественно должно было накопляться просвещение, далеко от очагов, откуда оно сияло в течение стольких веков»[72].
Такие же мотивы встречаются и в переписке 1840-х годов – вместо призыва догнать Запад на его историческом пути – признание необходимости найти свой «естественный» путь: «Мы слишком мало походим на остальной мир, чтобы с успехом подвигаться по одной с ним дороге. Поэтому, если мы действительно сбились со своего естественного пути, нам прежде всего предстоит найти его. <..> Будем все без исключения работать единодушно и добросовестно в поисках его, каждый по своему разумению»[73].
В размышлениях Чаадаева о будущности России появились проблески надежды: «Насколько велико в мире наше материальное значение, настолько ничтожно всё наше значение силы нравственной. Мы важнейший фактор в политике и последний из факторов жизни духовной. Однако эта физиология страны, несомненно имеющая недостатки в настоящем, может предоставить большие преимущества в будущем, и, закрывая глаза на первые, рискуешь лишить себя последних»[74].
Кроме того, Чаадаев подробно объясняет, почему в его публикации он так пристрастно и нелицеприятно рассматривает исторический путь России. Он подчеркивает, что одно только физическое (материальное) существование народа – это факт географический. А его настоящая история начнется лишь в тот момент, «когда он проникнется идеей, которая ему доверена и которую он призван осуществить, и когда начнет выполнять ее с тем настойчивым, хотя и скрытым инстинктом, который ведет народы к их предназначению»[75]. И добавляет: «Вот момент, который я всеми силами моего сердца призываю для моей родины, вот какую задачу я хотел бы, чтобы вы взяли на себя, мои милые друзья и сограждане»[76].
69
70
73
74