Я не могу приехать к тебе, дорогой мой Джек, но у меня уйма свободного времени, и я завалю почтовую контору письмами, если они могут развлечь тебя. Писать мне не о чем, призываю небо в свидетели. Если бы мы жили на взморье, тогда другое дело, тогда я посылал бы тебе зарисовки с натуры, я занял бы твое воображение портретами местных богинь, распространялся бы о том, как черные, словно вороново крыло, или льняные кудри (собственные, а может быть, и накладные) волной спадают им на плечи. Ты увидел бы Афродиту в пеньюаре, в вечернем туалете или же в кокетливом купальном костюме. Но все это очень далеко от нас. Мы сняли деревенский домик у перекрестка дорог, в двух милях от приморских отелей, и ведем самый тихий образ жизни.
Как жаль, что я не писатель! В нашем старом домике полы отчищены до блеска песком, вдоль стен идут высокие панели, а из узких окон видны стройные сосны, которые превращаются в Эоловы арфы при малейшем дуновении ветерка, вот где надо писать роман! Роман, напоенный лесными ароматами и дыханием моря. Роман в стиле того русского писателя – как его? – Tourguénieff, Turguenel, Turgenil, Toorgunilf, Turgénjew – никто не знает правильного написания этой фамилии. Но я не уверен, что Liza или Alexandra Pavlovna могут тронуть сердце человека, у которого не утихает боль в ноге. Не уверен я и в том, что даже самые очаровательные из наших соотечественниц – существа, как известно, надменные и spirituelles[2], способны утешить тебя, когда ты находишься в столь бедственном положении. В противном случае я помчался бы в отель «Прибой» и разыскал бы там предмет, достойный твоего внимания, или – что еще лучше я нашел бы его по соседству с нами…
Представь себе большой белый дом по ту сторону дороги, почти напротив нашего коттеджа. Вернее, не дом, а особняк, построенный, быть может, в колониальный период, просторный, с четырехскатной крышей и широкой верандой, опоясывающей его с трех сторон, образчик архитектуры, полной чувства собственного достоинства, аристократизма и высокомерия. Он стоит несколько отступя от дороги, окруженный раболепной свитой вязов, дубов и плакучей ивы. Утром, а чаще всего днем, когда солнце оставляет восточную часть дома, на веранде появляется девушка с какой-то загадочной для меня паутинкой вышиванья в руках – ни дать, ни взять Пенелопа! – или же с книжкой. На веранде висит гамак, – отсюда кажется, что он сплетен из тончайших ананасовых волокон. Гамак – чрезвычайно выигрышная вещь, когда вам восемнадцать лет и у вас золотистые кудри и темные глаза, легкое платье изумрудного цвета с подборами, как у фарфоровой пастушки, и туфельки, как у придворной красавицы времен Людовика XIV. Все это великолепие ложится в гамак и покачивается в нем, словно водяная лилия в золотистых лучах солнца. Окно моей спальни смотрит на эту веранду, то же самое делаю и я.
Но довольно болтать глупости, они совсем не к лицу степенному молодому адвокату, который проводит свои вакации в обществе больного отца. Напиши мне несколько строк, дорогой Джек, и сообщи, как ты себя чувствуешь. Изложи все полностью. Жду от тебя длинное, обстоятельное письмо. Если ты буйствуешь или изрыгаешь проклятия, я приму против тебя судебные меры.
Джон Флемминг – Эдварду Дилейни
Августа 11-го
Твое письмо, дорогой Нэд, было для меня даром свыше. Представь себе, каково мне приходится, – мне, который с минуты рождения и до сей поры не знал, что такое болезнь. Моя левая нога весит три тонны.
Она пропитана всякими снадобьями и закутана в тончайшее полотно, точно мумия. Я не могу шевельнуться. Я лежу без движения пять тысяч лет. Я современник египетских фараонов.
«Твой друг с раннего утра и до позднего вечера валяется на кушетке, глядя в окно на раскаленную улицу. Город опустел, все уехали наслаждаться на лоне природы. Темные каменные фасады домов напротив похожи на уродливые гробы, поставленные стоймя. Имена покойников, выбитые на серебряных дверных дощечках, начинают покрываться зеленью. Коварные пауки затянули замочные скважины паутиной. Повсюду безмолвие, пыль и пустота… Прерываю письмо, чтобы швырнуть в Уоткинса вторым томом «Цезаря Бирото». Мимо! Будь у меня под рукой Сент-Бев или Dictionnaire Universel[3], я уложил бы его на месте. К маленьким томикам Бальзака как-то не приноровишься, но Уоткинсу в конце концов несдобровать! Я подозреваю, что он потягивает тайком отцовский шато-икем. Второй ключ от винного погреба. Веселые пирушки в подвальном этаже. Наверху молодой Хеопс, покоящийся в погребальных пеленах. Уоткинс входит ко мне, ступая чуть слышно, и его бесцветная ханжеская физиономия вытянута, как аккордеон, но я прекрасно знаю, что по дороге вниз он ухмыляется во весь рот, радуясь, что я сломал ногу. Разве моя несчастливая звезда не была в зените, когда я поехал в город на этот обед у Дельмонико? Цель поездки заключалась не только в этом. Заодно я хотел купить у Франка Ливингстона чалую кобылку Марго. А теперь в ближайшие два месяца мне нечего и мечтать о верховой езде. Я пошлю кобылку к тебе в «Сосны» – так, кажется, называется это местечко?