Само собой, журналист понимал, что проводить такие опросы, не имея предварительной информации, рискованная игра, но все более отчетливо вырисовывавшаяся перспектива вернуться домой с пустыми руками действовала угнетающе. Мондэн подумал, что за всю свою долгую карьеру репортера ему ни разу не приходилось оставаться без каких-либо результатов после такого долгого путешествия. Конечно, у газеты, где он работал, были отделения по всей стране, но попросить коллег из Китакюсю о помощи, располагая столь расплывчатой информацией, он не мог.
Мондэн вошел в пустующий в это неурочное время ресторанчик и заказал жареный рис и пиво. Между делом он поделился с пожилой хозяйкой своим разочарованием от безрезультатной поездки, и она неожиданно сказала, что чуть в стороне от торгового квартала есть еще один небольшой рынок.
– Где это? – спросил он, подавшись всем телом вперед, словно увидел далекий огонек.
– Только имейте в виду, что большинство магазинов там закрыто, – спокойно уточнила пожилая женщина.
Выйдя из ресторанчика, Мондэн, следуя объяснениям хозяйки, пошел вдоль шоссе. От ветра с дождем ноги промокли, но его подгоняла вновь появившаяся надежда.
Пройдя около километра мимо выключенных торговых автоматов с пустыми витринами и мешков мусора под пешеходным мостом, вокруг которых в надежде чем-нибудь поживиться крутились вороны, он увидел старый рынок, напоминавший декорацию на съемочной площадке.
Рынок был небольшой, всего на несколько магазинчиков, но над ним имелась крыша из гофрированных железных листов. Все металлические конструкции объединяла общей цветовой гаммой ржавчина, и нигде, кроме единственной лавки, не было признаков жизни. Гофрированное железо и листы фанеры создавали своеобразный единый пейзаж, напоминавший лоскутное одеяло.
Стоя в одиночестве посреди пустого рынка, освещаемого лишь слабыми лучами солнца, Мондэн испытал чувство безысходности. Людей здесь не было, значит, и поговорить было не с кем.
Особая атмосфера этого места была ни на что не похожа, и он, подчиняясь репортерскому инстинкту, начал фотографировать. Справиться с ощущением пустоты, появляющимся в момент, когда не удается найти нужный для репортажа материал, может помочь только алкоголь. И ведь это рынок, место, которое, должно быть, привлекало раньше так много людей…
Думая о течении времени, Мондэн продолжал фотографировать все, что привлекало его внимание. Тут он заметил лист бумаги, наклеенный на закрытые железные жалюзи. Углы бумаги были порваны, а иероглифы, написанные, вероятно, фломастером, потускнели, но их все еще можно было прочитать.
Под сообщением «Магазин Куроити переехал» был указан адрес и номер телефона. Но особое внимание Мондэна привлекла последняя строчка этого объявления. Почерк был далеко не каллиграфический, но не оставалось никаких сомнений, что подписано оно было фамилией Найто.
Мондэн ждал двадцать минут на платформе станции Куросаки, затем полчаса трясся в электричке. В итоге он прибыл на станцию Модзико, откуда начиналась магистральная железнодорожная линия Кюсю – Кагосима.
За время поездки Мондэн многое разузнал о местности вокруг пункта своего назначения. Прежде всего, оказалось, что сама станция считается туристической достопримечательностью. Ее здание было первым вокзалом в Японии, получившим статус культурного достояния национального значения.
На платформе не было скамеек, и открытое пространство, соответствующее имиджу станции, с которой начинается магистральная линия, создавало ощущение свободы. Несмотря на ретростиль, восходящий к эпохе Тайсё[24], вокзал выглядел свежо, поскольку всего три года назад здесь закончили капитальный ремонт.
В величественных залах ожидания, предназначавшихся раньше для пассажиров первого и второго классов, расположились билетные кассы скоростных поездов и туристический информационный центр, а бывший зал ожидания третьего класса – не менее просторный – до сих пор продолжал служить своему первоначальному назначению. Кафе, принадлежащее иностранной торговой сети, и ресторан также сохранили свой исторический колорит.
Снаружи здание вокзала симметрично: двухэтажная центральная часть и одноэтажные крылья к востоку и западу от нее. Наружные стены центральной части были отделаны кремовой штукатуркой и украшены широкими каменными фризами, которые хорошо сочетались с решетчатыми мансардными окнами. Существует мнение, что такая форма здания была навеяна иероглифом 門 («ворота»), и оно действительно отлично соответствовало этому символу начала путешествия.