– Уверен, он не остается подолгу на одном месте. Может, это его брат.
Камилла выключила телевизор, взглянула на Лоуренса:
– О ком ты говоришь?
– О брате Сибелиуса. В помете их было пятеро: две самки, Ливия и Октавия, и три самца – Сибелиус, Порций Хромой и младший – Красс Плешивый.
– Большой?
– Наверное, когда вырос, стал очень крупным. Взрослым его не видели. Мне о нем Мерсье напомнил.
– Он знает, где теперь Красс?
– Не может найти. Во время гона они часто меняют территорию. Могут за ночь уйти на три десятка километров. Wait[2], мне Мерсье дал его фото. Он там еще маленький.
Лоуренс встал, порылся в рюкзаке.
– Черт! Bullshit! – выругался он. – Я забыл его у толстухи.
– У Сюзанны, – поправила его Камилла.
– У толстухи Сюзанны.
Камилла заколебалась, после короткой перепалки ей хотелось поддаться искушению.
– Если хочешь заехать к ней, – наконец произнесла она, – я могу составить тебе компанию. У нее там труба в туалете подтекает.
– Грязь, – брезгливо проговорил Лоуренс. – Вижу, грязь тебя не пугает.
Камилла пожала плечами и подхватила увесистый чемоданчик с инструментами.
– В общем, нет, – ответила она.
Когда они приехали в Экар, Камилла попросила ведро и тряпку и оставила Лоуренса на растерзание Сюзанне и Солиману, который предложил ему на выбор травяной чай или рюмку водки.
– Водки, – ответил Лоуренс.
Камилла увидела, что он всячески старается сесть как можно дальше от Сюзанны, в конце длинного стола.
Откручивая старые гайки на сточной трубе в уборной, Камилла размышляла над тем, можно ли приучить Лоуренса хотя бы говорить “спасибо”, просто “спасибо”. Не то чтобы он вел себя по‐хамски, но и любезным его никто бы не назвал. Регулярное общение с гризли не способствует учтивости и сердечности. Это несколько смущало Камиллу, даже когда он оказывался в компании такой грубой женщины, как Сюзанна. Но Камилла не любила поучать. Не бери в голову, подумала она, концом отвертки выковыривая развалившуюся прокладку. Помалкивай. Не вмешивайся, это не твое дело.
Она слышала обрывки слов, доносившиеся из комнаты на первом этаже, потом несколько раз хлопнула входная дверь. Солиман выбежал в коридор, взлетел на второй этаж и, задыхаясь, остановился у двери туалета. Камилла, по‐прежнему стоя на коленях, подняла голову.
– Завтра, – торжественно объявил Солиман. – Облава назначена на завтра.
Тем временем в Париже комиссар Адамберг в задумчивости сидел перед телевизором, не замечая, что по нему показывают. Эмоциональный вечерний репортаж выбил его из колеи. Если этот кровожадный разбойник не сбавит обороты, скоро никто гроша ломаного не даст за жизнь его хищных собратьев, которые однажды, не в меру расхрабрившись, так легкомысленно перешли через Альпы. На сей раз журналисты поработали над картинкой. На экране были хорошо видны полоски темной шерсти на лапах и спинах серых выходцев из Италии. Камера показала обвиняемых крупным планом: дело принимало скверный оборот. Напряжение нарастало, а вместе с ним – размеры хищника. Если так пойдет и дальше, то к концу месяца волк станет трехметровым. Это уж как пить дать. Комиссару не раз приходилось слышать, как жертвы описывают тех, кто на них напал: огромного роста, рожа зверская, кулачищи как кувалды. А потом преступника задерживали, и, к глубокому разочарованию пострадавшего, гигант оказывался самым обычным тщедушным мужичком. Проработав двадцать пять лет в полиции, Адамберг взял за правило опасаться обыкновенных, ничем не примечательных людей и скорее доверял верзилам или уродам: они с самого детства научились быть тише воды ниже травы, чтобы окружающие оставили их в покое. Невзрачные люди не так благоразумны, они доставляют больше хлопот.
Адамберг, подремывая, ждал ночного выпуска новостей. Вовсе не для того, чтобы еще раз полюбоваться на растерзанных овец или послушать о беспримерных подвигах гигантского волка. Он хотел увидеть кадры, запечатлевшие жителей деревни Сен-Виктор, собравшихся на площади вечером того дня. Его очень заинтересовала одна девушка справа, у старого платана. Она стояла почти спиной к камере, держа руки в карманах, высокая, тоненькая, с темными волосами до плеч, в серой куртке, джинсах и сапогах. И все. Ее лица даже не было видно. Слишком мало, чтобы снова начать думать о Камилле, однако именно о ней он сейчас и думал. Камилла была из тех девушек, которые не расстаются с ковбойскими сапогами, даже если на градуснике тридцать пять в тени. Но миллионы других девушек питают такое же пристрастие к сапогам и носят их даже в жару, у многих такие же короткие черные волосы и серые куртки. С чего бы это Камилле торчать на площади в Сен-Викторе? А может, у нее все‐таки есть на это причина? Ему‐то откуда знать, ведь они не виделись уже несколько лет и он не получал от нее ни одной весточки – ничего за все эти годы. Сам он тоже не давал о себе знать, но его всегда легко найти: он так и сидит в своем комиссариате, зарывшись в папки с делами, расследуя одно убийство за другим. А Камилла, как всегда, умчалась неведомо куда, есть у нее отвратительная привычка исчезать без предупреждения, оставляя людей в полной растерянности. Адамберг не был уверен, но, похоже, все‐таки именно он ее бросил, но разве это дает ей право годами не давать о себе знать? Конечно нет. Камилла всегда была самолюбива и не привыкла ни перед кем отчитываться. Он как‐то виделся с ней, всего один раз, в поезде, но с тех пор прошло лет пять, не меньше. Они два часа занимались любовью, а потом опять ничего, она исчезла, “у тебя своя жизнь, у меня своя”. Что ж, прекрасно, она живет своей жизнью, и ему на это наплевать. Ему просто интересно, она или не она появлялась в кадре, там, у платана в Сен-Викторе.