– Эй, девушка, два кофе!
Таэко бездумно приподнялась со стула, чтобы встать и уйти отсюда.
И тут, словно специально подгадав время, в дверях появился Сэнкити. Таэко почувствовала, что спасена, лицо ее осветила благодарная улыбка, но она сразу пожалела об этом: звук его шагов был настолько громким, что под низким потолком кафе разносилось эхо. Сэнкити был в гэта[3]!
Несмотря на холод, он надел гэта на босу ногу, а еще на нем были замызганные, потертые и выцветшие джинсы и кожаная куртка с расстегнутым меховым воротником, из-под которого виднелась красная рубашка.
В гэта! Таэко и предположить не могла, что он придет в гэта!
Она получила западное воспитание и ни разу в жизни не встречалась с мужчиной, который ходил бы в гэта. Да еще и на босу ногу… Ее бывший муж даже летом на пляже всегда ходил в туфлях и носках.
Все надежды, которые Таэко возлагала на эту встречу, рухнули как по волшебству. Она уже решила, что все пропало, когда Сэнкити уселся напротив нее, широко расставив ноги, и вдруг спросил:
– Пришлось подождать?
Таэко сочла вопрос откровенно грубым, но, вспомнив о своем возрасте и положении, сдержалась. Возмущаться манерами этого молодого человека значило вести себя как девочка-подросток. Поэтому она ответила с самой высокомерной улыбкой, на какую была способна:
– Я только что пришла. Тоже опоздала.
– Я так и подумал, – сказал Сэнкити, бросив быстрый взгляд на ее нетронутую чашку кофе.
Она не стала упрекать его – какой смысл спорить, ведь это всего лишь одноразовая интрижка. Также Таэко сочла разумным не обсуждать его одежду, и не важно, в чем причина такого маскарада – в нехватке денег или разгульном образе жизни, из-за которого финансовым вопросам не уделялось должного внимания. Еще меньше оснований для того, чтобы она из сочувствия предложила пополнить ему гардероб.
Когда первое изумление прошло, Таэко, взглянув на Сэнкити как профессиональный модельер, отметила, что этот стиль ему идет гораздо больше, чем облегающий жилет бармена. А еще, как это ни раздражало, одежда Сэнкити больше подходила для такого места, чем ее неуместная здесь элегантность.
Таэко впервые видела вблизи молодого человека из тех, которых полно на улицах. Он словно сошел с картины о жизни рабочего класса. Узкие джинсы, обтягивающие бедра, небрежно надетая кожаная куртка, даже слишком длинные бакенбарды – все соответствовало красоте Сэнкити, он был идеален.
Но больше всего поражала исходившая от него дикая, грубая сила, с какой Таэко никогда раньше не сталкивалась.
– Умираю от голода!
– Куда пойдем? – спросила Таэко.
У нее разболелась голова. Нельзя же идти с мужчиной в гэта в приличный ресторан. К тому же Сэнкити заранее потребовал, чтобы сегодня игра шла по его правилам. Значит, на поход в какое-нибудь пафосное место, где она могла расслабиться, рассчитывать нечего.
– Ладно. Решай сам. Только пусть там будут татами[4], чтобы мы могли сидеть на полу.
Она отчаянно пыталась сохранить свою буржуазную гордость, не позволяющую ей ужинать на глазах у всех в обществе мужчины, с которым они были такой неподходящей парой.
8
Сэнкити привел ее на второй этаж ресторана, где подавали куриные шашлычки. Место выглядело вполне приличным. Правда, по дороге он остановился у корейской забегаловки и чуть туда не зашел, но, к счастью для Таэко, там было полно народу.
Когда они устроились в отдельной уютной комнатке с татами, напряжение, сковавшее Таэко, исчезло, и на миг она полностью забыла про обиду и разочарование. Сэнкити потягивал пиво и с удовольствием уплетал куриную печень на шампуре. «Ест, как молодой охотничий пес», – подумала Таэко, но, как ни странно, это ее не отталкивало. Ей казалось, будто она стоит в зоопарке у клетки и наблюдает через решетку за диким зверем – чуждым, но таким настоящим и полным жизненной силы.
«Возможно, я больше его не люблю», – с облегчением решила она.
– А что, комната с татами совсем неплохо! Правда, за нее дерут втридорога. Так что я раньше здесь не был, – вдруг сказал Сэнкити, разделываясь с очередным шашлычком.
– Об этом не беспокойся! – ответила Таэко со снисходительной полуулыбкой, незаметно для себя переходя на покровительственный тон.
Она была одной из немногих японок, а может, вообще единственной, кто умел изображать коронную ироничную усмешку европейских женщин. Когда она, слегка изогнув брови, едва заметно приподнимала уголки губ, получался невероятно кокетливый образ. Таэко перед зеркалом довела этот жест до автоматизма и прекрасно знала, какое впечатление он производил.
3
4