– И вы здесь, старшой!
– Фр-р, а ты чего пришел?
Крупный мужчина, занимавший весь дверной проем, поприветствовал Дядюшку Мана вежливо, а тот ответил небрежно.
– Ты… э-э-э… вроде как… фр-р… просил отложить это.
– А? Да ладно…
– Фр-р, я здесь завсегдатай.
– Да, да. Мы пойдем. Ешьте спокойно.
Хозяин лавки, потеряв дар речи, в замешательстве наблюдал за этой сценой. Бригадир был настоящим силачом, помыкавшим портовыми рабочими, но почему-то стушевался перед таким маленьким человечком. Впрочем, в этом мире на каждую силу находится другая сила. Дядюшка Ман обратился к хозяину, по-прежнему стоявшему с недоуменным видом:
– Фр-р, вот этого вот… оковалка, ребер, вырезки дай нам понемногу.
Мясник беззвучно все нарезал и вынес вместе с угольной жаровней, на которой лежала решетка.
– Я, как бы… обычно… выпиваю три тве соджу, но сегодня в честь нашего знакомства… возьмем два тве и поедим мяса. Фр-р.
Пэнман, изрядно выпив, улучил момент и спросил, каким образом такой карлик, как Дядюшка, смог одолеть великана.
– Фр-р, чего тут особенного. У нас, коротышек, есть свои приемы. Допустим, крупный парень, который поднаторел в ссирыме [31], кидается на меня сверху, пытаясь схватить обеими руками и повалить. Я, коротышка, ловко ныряю вниз и хватаю его за яйца. Сжимаю руку, и вот уже противник раскис. «Будешь считать меня за старшого?» Сжимаю крепче и грозно спрашиваю: «Если отпущу, станешь еще на меня кидаться?» Еще раз сжимаю напоследок, он съеживается и вопит: «Ты, ты старшой!» Фр-р, вот так я э-э-э… задал ему взбучку в порту.
В тот день Ли Пэнман под хорошую закуску с удовольствием выпил купленную Дядюшкой соджу и изрядно опьянел. Язык у него заплетался, а конечности вихлялись, словно щупальца осьминога. Дядюшка Ман обхватил его за плечи и отвел в свой двухкомнатный домик. Посреди ночи он проснулся от внезапно прилетевшего ему сильного удара по щеке. Комнату ярко освещала свеча, и тут не успевший протрезветь Пэнман почувствовал на своем горле острый нож.
– Фр-р, поганец! Откуда ты… взялся, фр-р… спишь тут!
– Ой! – раздался сбоку пронзительный женский вскрик.
Он обернулся, полуголая женщина подскочила с постели, закрыла лицо руками – мол, не знаю, как это случилось, – и, пнув дверь, выбежала из комнаты. Дядюшка, хоть и был коротышкой, обладал недюжинной силой – придавливая обе руки Пэнмана, он держал у его горла кухонный нож.
– Ты это… значит, с моей дочкой… фр-р… переспал… отвечай, женишься на ней или нет, фр-р?!
Пэнман ничего не понимал, но очень хотел жить, поэтому закивал: «Да, да, женюсь!» Услышав этот ответ, Дядюшка Ман выскользнул из комнаты. Ли Пэнман проворочался остаток ночи и, как только рассвело, завозился, собираясь уйти, но тут открылась дверь и в комнату вошел Дядюшка Ман, пропустив перед собой дочь, которая несла столик с завтраком.
– В общем, это… фр-р… раз уж так вышло… э-э-э… чего мешкать. Прямо сейчас пойду к твоему старшему брату Чхонману, все расскажу… фр-р.
Потом Дядюшка Ман стал нахваливать свою дочь: мол, бедная девочка выросла без матери, но никогда не расстраивала его, умело вела хозяйство. Сказал, что скопил денег на приданое для дочери, и молодожены смогут, не мыкаясь по углам, сразу снять одно-двухкомнатный домик в Ёндынпхо. Так Ли Пэнман неожиданно для себя взял в жены Чуан-тэк, да так и не смог признаться родным, что, будучи вдребезги пьяным, оказался одурачен тестем. А тесть потом, когда у него появился внук, спьяну признался зятю:
– Фр-р, я, как только тебя увидел, э-э-э… захотел такого зятя, фр-р. В этом сложном мире похвально… фр-р… иметь техническую специальность. Поэтому я напоил тебя и отвел к себе домой, фр-р.
Ли Пэнман снял самый крайний из скромных двухкомнатных домиков, выросших вокруг рыночного перекрестка. Только через несколько лет после рождения Хансве он стал постоянным работником депо Ёндынпхо. То есть у него ушло пять лет на то, чтобы избавиться от ярлыка стажера. Те японцы, которые окончили техническую среднюю школу, сразу устраивались инженерами-стажерами, и даже те, которые окончили только младшую школу, причислялись к техникам, проходив в учениках всего три года; корейцам же никогда не поручали ответственную работу.
Чуан-тэк оказалась весьма жизнестойкой женщиной, как и говорил Дядюшка Ман. Пэнман один-то с трудом жил на свою зарплату, а теперь ему нужно было платить аренду и содержать семью из трех человек, включая ребенка, – они еле сводили концы с концами. И Чуан-тэк стала наведываться в родную деревню. Точнее, в дом отца, но не для того, чтобы клянчить денег, а чтобы выезжать в Инчхон на рыбный рынок. Она закупала рыбу, а в пятую-шестую луну закупала в порту прямо с лодок креветок и дома солила их. Соль она мешками брала у отца. В доме всегда стоял запах рыбы. Японцы ели на завтрак жареную, тушеную, вареную рыбу, и Чуан-тэк привозила для них ставриду, кефаль, селедку, сардину, помфрета, а в сезон еще и морского карася, рыбу фугу да другие деликатесы, привозила креветок, крабов, мидий, морских петушков, устриц. Во дворе она выкопала яму под пять-шесть больших глиняных чанов – в чанах солила креветок, которых распродавала ранней зимой, когда начинался сезон заготовки кимчи. Поначалу она с кадкой рыбы на голове обходила дома в японском квартале за привокзальной площадью, потом стала принимать заказы и наняла парнишку, который с чиге [32] за спиной разносил их. А вскоре стала на рынке торговать рыбой с лотков.