– Чино! Это мама. Почему ты перестал завтракать? – спросила Понне.
– Ну и зачем ты пришла?
– Хотела тебя увидеть, а меня не пускают. Но ты мне так и не ответил. Почему пропускаешь завтраки? Надо как-то выживать.
– Я здесь совсем не двигаюсь, от трехразового питания мне будет только хуже.
– Я во сне видела твою бабушку, она велела покормить тебя фасолевым ттоком. Твой дедушка любил его, ты ведь тоже любишь?
– Да, очень люблю!
– Борьба за права трудящихся в крови у семьи Ли. Ты ведь делаешь это не ради собственного благополучия, а ради того, чтобы все рабочие жили по-человечески.
Мама с таким воодушевлением высказала эту очевидную мысль, что Чино растрогался.
– Ве… верно.
– Даже не думай спускаться через месяц или два. Слишком много людей погибло за все эти долгие годы.
Его прадед Ли Пэнман, дед Ли Ильчхоль, отец Ли Чисан постоянно говорили эти слова. И мать Ли Чино, Юн Понне, с молодости была с этими словами согласна, сама считала именно так.
– Я подумала, что ты захочешь пить, и принесла тебе сикхе [41]. Представь, что ты сегодня отмечаешь свое рождение на трубе, и это праздничное угощение.
Мама Чино замолчала и передала трубку его жене. Жена сказала, что она сама и мама Чино здоровы, что у детей улучшились оценки, что она ничего не рассказала своей собственной матери, и, если та позвонит, пусть Чино притворится, будто находится на работе. И добавила, что на видео сняли только мать Чино, которая искренне гордилась своим сыном.
«Сотый день протеста» благополучно подошел к концу.
С вечера того дня он стал питаться едой, заботливо приготовленной в приюте поварихами. Чино получил сообщения от двух женщин. Первая была его хорошей знакомой, которая давно состояла в профсоюзе текстильщиков и пару лет назад оказалась уволена, она долго ходила на фабрику и, засев дома, быстро заскучала по своим товарищам, занялась волонтерством. Вторая – ее ровесница – так же потеряла место. Она провела много времени в одиночных пикетах перед фабрикой, была восстановлена на работе и вновь уволена, когда ее фабрику, подобно заводу Ли Чино, перенесли за границу и фиктивно обанкротили. Приют содержался на средства профсоюза, а также пожертвования сочувствовавших из всех слоев общества. Какие-то другие члены профсоюза ходили за продуктами и помогали с готовкой еды, которую товарищи Ли Чино доставляли к трубе. В корзине на этот раз помимо контейнера и термоса обнаружились пластиковые коробочки с закусками и записка: «Поздравляем с сотым днем! Новорожденному сто дней, даешь годик!» Как будто на день рождения или другой праздник, Ли Чино передали говяжий миёккук [42] в термосе, теплый рис, оладьи, свинину с овощами и даже зелень. А поздравление призывало его как минимум годик просидеть на трубе. Почти каждому пикетчику-«высотнику» приходилось протестовать примерно по году, чтобы началось какое-то подобие переговоров с компанией и возник общественный резонанс. Некоторые пикетчики не выдерживали и прыгали вниз, а фотографии этих мучеников, смешавшись с множеством других, со временем растворялись в небытии.
Чино смочил водой полотенце, от которого пахло кислятиной, и стер покрывавший все тело пот. Жара не спадала даже ночью. Пот превращался в воду, а влага, которую он стирал с тела полотенцем, обратно превращалась в пот. Чино съел ужин рано вечером и к девяти часам опять оголодал. Он достал из полиэтиленового пакета фасолевый тток, который остался с обеда, и доел его, запивая тепловатым сикхе. Тток был еще мягким и аппетитным. Но к утру он непременно прокис бы и отправился в корзине вниз вместе с мусором и испражнениями. Чино откусил кусочек ттока и заговорил с пластиковой бутылкой, на которой было написано имя его бабушки «Кыми»:
– Бабушка, с какой бы радостью я поел твоего ттока и набак-кимчи [43]!
Ответа не последовало. Бутылка спокойно стояла, привалившись к перилам. Чино был раздосадован, ведь Стригаль давеча пришел, отвел его на протоку и даже накопал с ним арахиса. Он дошел до конца перил и помочился у края тента, а когда вернулся, увидел знакомую женщину. Син Кыми в повседневной одежде поманила его за собой: