— Что, что ты там бросила? Скажи!
Кусуко весело рассмеялась:
— Когда этот шарик долетит до Индии, пролежит там в лесу около пятидесяти лет и наполнится лунным светом, я вылуплюсь из него и стану птицей.
Но принц не успокоился:
— А что это было такое, светлое? Что ты бросила, Кусуко?
— Что-то. Может, яйцо, из которого еще не вылупилась Кусуко. А может, это кусудама — «шар Кусуко». Как ни называй, все равно не поймешь. В нашем мире, мико, есть и такие вещи.
И в памяти принца навек сохранился силуэт Кусуко, говорившей эти слова. Силуэт женщины под лунным светом на суноко, которая бросила в темный сад нечто небольшое и светлое. Но принц так и не понял, что именно, и с годами в его воспоминаниях этот предмет стал испускать все больше и больше таинственного света, пока не превратился в подобие отполированного драгоценного камня. В последнее время принцу даже начало казаться, что этого и не было вовсе, а память ошибается. Однако он все равно приходил к выводу, что все действительно так и случилось. Ведь если бы Кусуко ничего не бросала, то вряд ли бы он запомнил ее образ столь отчетливо.
Тогда ее слова показались принцу загадкой, но четыре года спустя, осенью пятого года Дайдо[6], случилась смута, причиной которой стала ссора между двумя императорами, уже отрекшимся Хэйдзэем и царствующим Сагой. Когда принц узнал о гибели Кусуко в водовороте событий, то он был поражен в самое сердце. Хэйдзэй в одном паланкине с Кусуко отправился на битву из своего дворца Сэнто в Наре по дороге Кавагути, но путь им преградили огромные войска императора Саги. Кусуко попрощалась с бывшим императором, который вернулся во дворец, и, остановившись в доме, находившемся по дороге в деревню Косэта уезда Соэками, приняла яд и умерла в одиночестве. Ее смерть была быстрой — и подходящей для такой специалистки по ядам, какой слыла Кусуко. Позже ученые выдвинули гипотезу, правда, неясно, насколько убедительную, что в качестве яда использовались заранее приготовленные сушеные корни алконита торикабуто.
Тем не менее до начала мятежа принц Такаока оставался наследником, пусть и императора Саги, хотя на следующий день после смерти Кусуко его лишили титула. Разумеется, император Хэйдзэй, по вине которого началась смута, вынужден был постричься в монахи. Но сам факт, что безвинный наследник оказался лишен титула и понижен в ранге[7] только потому, что он сын отрекшегося императора, вызывал жалость и сострадание простых людей. Однако принц, которому исполнилось одиннадцать, был совсем безразличен к такой потере: огромную пустоту в его душе оставило внезапное исчезновение Кусуко, как погасшей звезды, вместе с образом сладостной Индии.
С тех пор прошло еще десять лет, и, когда принцу перевалило за двадцать, он внезапно решил принять постриг и следовать учению Будды. Вряд ли можно отрицать, что на путь монашества его сподвигнул и образ Индии, о которой ему рассказывала Кусуко. По одной из теорий, разочарованный принц предался буддизму из-за потери титула и последовавшей опалы и политической изоляции — как в схожих условиях его племянник, Аривара-но Нарихира[8], погрузился в любовные связи, — но с ее помощью нельзя объяснить своеобразное понимание принцем буддизма, в котором он видел нечто теснейшим образом связанное с Индией, что пронзила его на всю жизнь.
Скорее всего, для принца буддизм стал воплощением экзотичности в первоначальном смысле этого слова. Ведь она, если передать точнее, есть реагирование на приходящее извне. Нет надобности говорить, что буддизм, с периода Асука бывший заморской религией, в девятом веке предстал окруженным блестящей аурой экзотичности; но для принца он не ограничивался лишь ею одной — экзотичной для него оставалась сама суть буддийского вероучения; буддизм был завернут в многочисленные обертки, которые наслаивались одна на другую, как слои у луковицы. А в центре этой конструкции пребывала Индия.
Просветленный Кукай[9], который уже полтора десятка лет как вернулся из Китая, в тринадцатом году Конин[10] построил в храме Тодайдзи здание Сингон-ин Кандзё-до. В то время принц стал его учеником. Ему исполнилось двадцать четыре года. Нет ничего удивительного, что принц сблизился с Кукаем, любителем Индии, проповедником мистической школы Сингон, популярной тогда. В Кандзё-до принц прошел двойной ритуал посвящения, получив звание наставника — адзяри, и стал одним из любимых учеников Кукая. И, когда тот преставился, принц был среди тех, кто вместе с пятью другими любимыми учениками нес во время похорон — на сорок девятый день после смерти — останки преподобного в мавзолей Оку-но-ин на горе Коя. И было ему тридцать шесть лет. Я опускаю многие подробности потому, что не стремлюсь написать биографию принца Такаоки; однако среди заслуживающих внимания моментов следует назвать починку статуи Будды в храме Тодайдзи. В пятый месяц второго года Сайко[11] голова статуи Будды отвалилась и упала на землю, и вместе с Фудзивара-но Ёсими[12] принц взял на себя роль восстановителя статуи Будды в Тодайдзи; починка статуи длилась семь лет. В третий месяц третьего года Дзёган[13] состоялась великолепная церемония повторного открытия Будды. Принцу тогда исполнилось шестьдесят два года.
7
Всего рангов было четыре. Принц Такаока был лишен ранга (но остался принцем), потом ему вернули четвертый ранг.
8
Аривара-но Нарихира (825–880) — выдающийся японский поэт, возможный автор и герой «Исэ-моногатари». Сын принца Або, брата принца Такаоки. На политическом поприще особого успеха не снискал, известен как воплощение японского Дон Жуана.
9
Кукай (посмертное имя — Кобо Дайси) (774–835) — известный религиозный деятель эпохи Хэйан, поэт, каллиграф. Основатель буддийской школы Сингон.