Быстро пробежав глазами письмо и поняв только половину, Алексей аккуратно засунул его обратно в конверт и положил в карман, решив, что на досуге перечтет еще раз более внимательно. Некоторое время они сидели молча, потом баба Люда, повздыхав и утерев глаза уголком головного платка, заговорила:
— Да, бабка Прасковья твоя, Царствие ей Небесное, крепко хозяйство вела. И в дому, и в огороде, и в палисаднике всегда порядок был. Хотя скотину, почитай, годов уж десять как держать перестала. С кормами, слышь, плохо, самой-то заготавливать сил не больно много осталось, а молока не продашь никому, кто и летом приезжает, и тем без надобности — в Нагорье в сельпо отовариваются. Так что последнее время курей одних для своей да Анчипкиной надобности токмо и держала. А ведь сведущая старуха была, многое ей открыто было, что нынешним уж не ведомо. Вона, избе-то ее, почитай, годов сто уже, коли не более, а ведь стоит ровно новая, не шелохнется. Баня вот тоже... ее хоть и на моей памяти рубили, да все равно, когда это было-то... Моя уж с тех лет горела два раза, а ноне и совсем не фурычит. Я последние годы все в Прасковьиной баньке парилась, да и веселее вдвоем-то. Нас ведь двое только во всей деревне живых и оставалось, а теперь вот, почитай, одна я, да нечистая сила...
— Как это? — удивился Резанин. — Неужели кроме вас, баба Люда, и жителей больше не осталось? А Михалыч с женой, что жили напротив (Авдохины, кажется, их фамилия)? И эти, как бишь их...
— Говорят тебе, никого не осталось. Кто помер, кто уехал. Авдохина Марья, та к родственникам в Загорье подалась, сразу как Михалыч-то по пьяному делу в пруду утоп; дядя Саша Егорычев помер в позапрошлом годе, коли не раньше. Дома свои дачникам попродавали. Токмо и те что-то редко ездят. Умирает деревня. Раньше-то, при прежней колхозной власти, полна деревня ребятишек, а ноне... ни в одной избе угланов не сыщешь. Те, кто и на лето приезжает, дачники то есть, бездетные в основном. А когда угланов нет, какая жизнь? Я, вот, помру (а мне ведь, почитай, тоже девятый десяток), и конец деревне. Да и то сказать, сама уж думаю, не уехать ли к братиной дочери в Углич. Летом-то еще ничего, ездит народ, а зимой как? Раньше мы с бабкой твоей вместе зимовали, все не так скучно, а нонче уж и не знаю, как зиму-то и пережить. В Павлове и Бережках, слыхал небось, тоже постоянных жителей не осталось, дачники одни.
— Нет, не слыхал. Так что ж, выходит, в округе не осталось ни одной живой деревни?
— В Даратниках еще семей пять живут. Ну да ведь до тудова километров семь, не набегаешься. И везде так-то: вымирают коренные жители. Я ведь сама тоже не тутошняя. Ефимушко мой из Углича меня привез в сорок восьмом годе. А Прохоровы отродясь в Ногино жили, они в старые времена в дворовых людях служили у здешних помещиков. Это мне Ефим мой да и прабабка твоя сказывали. Но то еще когда было, а после, как крестьян освободили, Прохоровы-то, слышь, так при помещиках и оставались, при них, значит, жили. Барский дом, он ведь ровно за вашей теперешней усадьбой стоял. Липы-то старые, что возле бани растут, видел?
— Да, мне Прасковья Антиповна что-то рассказывала. Она говорила еще, что конюшня, которую я мальцом застал, та, что раньше за нашим огородом стояла, тоже, мол, от дворянской усадьбы осталась.
— Верно, барская это конюшня. Она ведь недавно совсем сгорела, в восемьдесят втором или пятом году. Вот и дед мой намедни вспоминал о ней, добротная, говорит, была конюшня, еще бы сто лет простояла, кабы не сгорела...
— Баба Люда, — не выдержал Алексей, — про какого деда вы толкуете все время? Дед Ефим-то ваш давно ведь помер.
— Для кого помер, а для кого... мне, эвон, все время видится, будто он на гобце[9] возле печки сидит и ножиком стругает чего-то. Токмо чего стругает, не разберу никак... Ты бы, что ли, поглядел, чего он стругает-то?
Сообразив, что старушка уже заговаривается, Резанин стал прощаться.
Выйдя на двор и глянув вверх, он увидел, что звезды, как и положено им в это время, зажглись, растущий месяц маячил где-то над кромкой заречного леса; деревня спала, и под покровом опустившейся ночной темноты не были заметны нанесенные ей временем смертельные раны. Пройдя уже калитку, Алексей обернулся: над крышей только что покинутой им избы из печной трубы струился вверх белый дымок, едва колеблемый слабым ветерком.
9
Гобец — деревянное припечье со ступеньками для всхода на печь, с дверцами и с лазом в подполье.