— Нелегкое чтение, да, — сказала бабушка.
Я молчала.
— Ощущения совсем другие. Слушать твой голос… Не то что я читаю себе сама.
Бабушка закрыла глаза и глубоко вздохнула.
— Так, значит, после расставания в Кэсоне вы так и не увиделись с дядюшкой Сэби?
— В тот день на вокзале я видела его в последний раз. Он улыбнулся мне. До сих пор помню ту рассеянную улыбку. Когда он скончался, никому не удалось поехать в Сэби.
— Даже прабабушке?
— Отец тоже не смог поехать, уж не знаю почему. Отец с матерью были не из тех, кто показывает свои слезы. Насколько я помню, в моем присутствии они никогда не плакали. Отец выглядел рассерженным, а мама работала как сумасшедшая. В такой атмосфере я не могла даже заговорить о дядюшке Сэби. Поэтому мне было одиноко. Я сидела одна под забором и шептала: «Дядюшка, как вы там? Дядюшка, дядюшка». Мне ведь уже почти восемьдесят, много людей пришлось проводить в последний путь. Но я никак не могу забыть смерть дядюшки Сэби — может, потому, что я тогда впервые столкнулась с ней. Мне казалось, он так близко, в моем сердце он был совсем рядом. До сих пор не верится, что он ушел навсегда, что я больше не смогу дотянуться до него. — В конце этой длинной тирады бабушка резко нахмурилась. Похоже, ее опять пронзила боль. — Так странно рассказывать тебе об этом… С тех пор как он покинул нас, прошло столько времени, что теперь я вспоминаю о нем с улыбкой.
Бабушка улыбнулась и посмотрела на меня. Я встретила ее взгляд, а затем достала очередное письмо и снова приступила к чтению.
Моей Самчхон.
Похороны отца Хвичжи прошли хорошо. Я опять вернулась в дом свекрови. Кроме старшей невестки и Хвичжи, никто со мной не разговаривает. Все меня избегают.
Мне было досадно, и я вдруг вспомнила о тебе. Помнишь, хозяин мельницы однажды накричал на меня? Ругался, что я двигаюсь слишком медленно. По дороге домой я жаловалась, что мне досадно, а ты тогда сказала: «Что еще за досадно? Если грустно, то скажи, что тебе грустно, если злишься, то скажи, что злишься. Какая еще досада? Терпеть не могу это слово. Если рассердилась, так и скажи. Если не можешь признаться, то что мы за друзья?» Так вот, сидела я во дворе, вспоминала об этом и поняла: неправда это, что мне досадно. Какая уж тут досада! Это злость. Самчхон, помнишь, как ты мне говорила? Если твердить все время, что тебе тоскливо и грустно, и ни разу даже не разозлиться, то это чувство сточит тебя изнутри. Теперь я вспоминаю твои слова.
В мае в Сэби задул теплый ветерок, и мы смогли проводить отца Хвичжи, не дрожа от холода. Земля оттаяла — копать было не так тяжело. В холода земля замерзает так, что лопата не входит, — вот он и продержался до тепла. Он говорил об этом в шутку, но, может, и впрямь оно помогло ему отпустить душу.
Отец Хвичжи перед смертью очень просил меня об одном. Сказал, что не хочет принимать Елеосвящение[21]. Он даже написал письмо, когда был еще в сознании. Там несколько раз повторялось только о том, что он в твердом уме отказывается от обряда просто потому, что не хочет. Перед его смертью в больницу пришел знакомый священник. Я показала ему письмо отца Хвичжи в присутствии всей семьи и сообщила, что он отказался принимать Елеосвящение. Святой отец ответил, что тогда он не вправе проводить обряд. Как бы свекровь с деверем его ни умоляли, он заявил, что не будет проводить обряд против воли умирающего, и ушел.
И тогда… свекровь обозвала меня сумасшедшей бабой и дала пощечину. Меня впервые в жизни ударили по лицу. Но не могла же я ответить ей тем же? Но и промолчать не могла. Так что я посмотрела ей прямо в глаза и заявила, что не нарушу даже самого малого обещания, данного мужу. А она мне в ответ: «Мерзавка, ты закрыла двери в рай для моего сына!» Я тогда схватила ее за плечи и закричала: «Матушка, а ну возьмите свои слова назад! Если батюшка Хвичжи не попадет в рай, то никому на этом свете нет туда дороги! Господь все понимает, он поймет, почему батюшка Хвичжи так поступил! Следите за языком!»
Я хоть и не сильно верую, но, говоря те слова, вдруг подумала: а ведь и правда! Господь все понимает, он примет отца Хвичжи, приголубит его. Поначалу мне и самой было неспокойно. Не могла я слушать о том, что он хочет извинений от самого Господа, что злится на него. Я же страшная трусиха. Но нет… Если бы он взаправду отрекся от Господа, он бы не злился так и позволил бы родным провести обряд. Если бы он не любил Господа, пошел бы в церковь, посидел бы тихонько на мессе. Он бы не стал так упрямиться.
Опустили мы отца Хвичжи в могилу, а на пути домой я увидела на небе луну средь бела дня. «Ох, не любоваться ему больше своими прекрасными глазами на эту луну. Не видать ему любимых вещей… ни неба синего, ни цветущих майских полей, ни доченьки нашей», — зарыдала я. Но иду дальше, а луна все впереди меня. Как будто хочет что-то мне сказать. Удивилась я, подняла глаза к небу, а эта круглая луна выглядит точно дверь в небеса. Он откроет эту дверь и войдет. Мой муженек… Войдет туда и встретится лицом к лицу со своим Господом, которого так ненавидел и любил… Я ничуточки не сомневаюсь в этом. Только этими мыслями и держусь.
21
В католической традиции таинство, совершаемое над тяжелобольным или умирающим человеком. Оно включает исповедь, помазание освященным елеем и молитвы, чтобы простить грехи, укрепить душу и подготовить к смерти.