Поэтому я не придавал этому значения. Дальтонизм не редкость. Я был уверен, что никакой беды из этого не выйдет. И насмешки одноклассников над моим восприятием цветов казались мне чем-то несправедливым, вроде случайной ошибки в системе. Ведь я видел и понимал мир своими глазами. Двумя глазами, которые достались мне от рождения. И мир, в котором мы жили, был до невозможности ярок. Ослепительно ярок! Он переливался всеми цветами радуги, будто сама вселенная решила похвастаться палитрой. Стоило пройтись по полю после дождя — и в каждой капле воды, скатывающейся с листа, зажигался космос, играло все сияние мира.
Эта яркость была моей силой. Моей опорой. Пусть у меня не оказалось спортивных талантов или музыкального слуха, с детства я любил рисовать. Часами. Бывало, создавал коллажи. Яркие, дерзкие, чуждые школьным правилам. Учителя морщились, критиковали меня одного — и именно это я помнил. Но какая разница? Я-то знал: во мне есть искра. Дар, пускай еще не обретший формы. Я ушел в театр и кино в университете именно затем, чтобы понять, в чем же мое внутреннее призвание. Как его показать другим людям? Где найти ему место в обществе?
Но именно это общество вдруг захлопнуло передо мной двери. Неважно, что на тестах у меня могли бы оказаться не самые высокие результаты. Мне даже не дали возможности рассказать на собеседовании, кто я такой, что меня трогает, что я создаю и как хочу жить.
Вернувшись в свою комнату, я еще долго сидел, обняв колени. Угрюмый гриб — вот кем я себя ощущал. Гриб, который только и делает, что дышит, моргает и терзается сомнениями самого разного толка.
Да, среди папок в центре карьеры были компании и без этого злополучного штампа. Скажем, торговые дома[32]. Если бы речь шла не о самых крупных, я вполне мог бы готовиться к собеседованию и внутренним экзаменам хоть сегодня. Но я не мог представить себя торговым агентом. Продавать лапшу в Юго-Восточной Азии, покупать нефть на Ближнем Востоке или расширять сеть закусочных с жареной курицей по всей стране — от всего этого я был далек в равной степени. Возможно, в этом есть определенное удовольствие, но, пожалуй, для этого существуют другие люди. Я, как ни крути, на такую работу не годился.
Той ночью, так и не найдя никакого решения, я вышел на узкий балкон и стал развлекать Лао — рыжего кота, который появлялся почти каждую ночь и пел свои бесконечные песни под окнами, требуя угощения. В тот вечер его песня грозила затянуться до бесконечности, и мне не оставалось ничего другого, кроме как открыть окно.
— У меня тут чрезвычайное положение, а ты, похоже, ничего не понимаешь… — пробормотал я, протягивая коту сушеную рыбку и лениво почесывая ему спину.
Лао мурлыкал как ни в чем не бывало, будто человеческие беды его совершенно не касались. Я продолжал ворчать себе под нос, пока из-за угла дома не появилась хозяйка, держащая на руках маленькую внучку.
— Что случилось? Чрезвычайное положение? — спросила она, и в ее голосе слышалась тревога.
Несмотря на полумрак, я ясно видел ее лицо. Из-под пышной седой шевелюры на меня смотрели широко открытые, почти детские глаза, будто удивление навсегда застыло в их глубине.
— Нет… так, ерунда, — поспешно отмахнулся я.
Большой дом хозяйки стоял по соседству. Муж ее умер уже давно, теперь она жила вместе с семьей старшей дочери.
Мы виделись минимум раз в месяц: по условию договора аренды я обязан был вручать плату за жилье лично. Эти короткие встречи всегда превращались в недолгие беседы. Иногда хозяйка неожиданно приглашала меня в гостиную со словами: «Останься поужинать». Обычно это совпадало с приездом младшей дочери из университета в Киото. Тогда на столе выстраивались бутылки алкоголя, хозяйка вместе с дочерями охотно поднимала тосты. Опьянев, она пускалась в воспоминания: как после войны исчезла еда с прилавков и стало еще хуже, чем во время самой войны. Как полуголодные они ходили танцевать в залы Сибуи[33]. Как встречались там с юношами, такими же голодными, но полными надежд.
А сейчас ее лицо было озадаченным. Она вглядывалась в меня, словно пыталась разгадать мою молчаливую скорбь. Я не знал, что ответить. Рука машинально скользнула по голове — и вдруг я понял, что сжал рыбешку до такой степени, что она выпала и шлепнулась на землю.
Хозяйка кивнула, улыбнувшись лишь одним уголком губ:
— Значит, так, Яма-тян… Не знаю, что там у тебя происходит, но все будет хорошо. С тобой, Яма-тян, все обязательно будет хорошо.
Она повторила «угу», как заклинание. Еще раз кивнула, мягко провела рукой по волосам внучки и медленно удалилась к своему дому.
32
Торговые дома — уникальные японские корпорации, которые занимаются всем сразу — от экспорта лапши в Азию до закупки нефти на Ближнем Востоке. Для японцев работа в торговом доме считалась престижной карьерой.
33
Танцзалы Сибуи — дешевые танцевальные клубы в послевоенном Токио, куда ходила молодежь, несмотря на нищету.