Год пролетел. Я так и не устроился на работу — и вот уже держал в руках диплом об окончании университета. Я понимал, что придется выживать в одиночку. Но как именно? Пока мои университетские друзья делали первые шаги в обществе, я хватался за подработки. То преподаватель на курсах, то официант в баре. В перерывах между сменами я писал. И именно тогда создал длинный сценарий для телесериала: серьезную дораму о трансплантации органов с зарегистрированной смертью мозга[34]. Через знакомых рукопись удалось передать продюсеру с «Акасаки».
Ответа не последовало. Я лично явился в крепость под названием «Акасака» в новых кожаных туфлях. Полный надежд. Но продюсер, смутившись, пробормотал лишь:
— Знаете ли… у нас такие вещи не очень-то охотно воспринимаются…
Я едва не выпалил: «Вы его вообще читали, мой сценарий?!» — но промолчал. И только позже выяснил, что этот человек был продюсером трансляций ночных бейсбольных матчей.
Тогда у меня действительно не водилось денег. Все дело было в том, что, едва сводя концы с концами на подработках, я не мог завязать с выпивкой. Новые кожаные туфли я купил, испытывая изрядную долю отчаяния, с таким чувством, будто прыгаю с пятой ступеньки лестницы храма Киёмидзу[35]. Прыгнул и приземлился в пустоту.
После того как я поклонился продюсеру из «Утидзя домэ»[36], чтобы сэкономить, я решил пешком пройтись от Акасаки до Сибуи. Казалось, всего-то пара станций метро, вытянутая нить улицы. Просто иди прямо по Аояма-дори[37] — и дойдешь. Но туфли оказались последними предателями! Подъемы на обеих ногах начали ныть, потом жечь, и вскоре боль стала такой густой и липкой, что я уже не мог от нее просто отмахнуться. Закатав штанины, я увидел, что через носки проступила кровь. В голове будто сплелись огненные провода, и я рухнул на металлическое ограждение. Скинул с себя туфли, будто это была не просто обувь, а кандалы.
Закатный свет обрушивался на улицу Аояма-дори, превращая ее в реку расплавленного золота. Люди, спешащие по делам, казались пленниками кокона, сотканного из колышущихся лучей. Прямо передо мной стояло стеклянное здание штаб-квартиры крупного производителя авто, и мужчины в дорогих костюмах, женщины с отточенной походкой городских птиц входили туда и выходили наружу. Их туфли были легкими, будто сотканными из воздуха, их улыбки — уверенными, без единого намека на фальшь. Они светились так ярко, что больнее было смотреть на них, чем на собственные кровоточащие ступни. Я отвел взгляд от этого сияния и принялся ковырять пальцами потрескавшийся край своих дешевых туфель.
С моим наставником я встретился годом позже. Как раз тогда, когда в Восточной Европе одна за другой рушились стены и падали режимы[38], когда мир зашевелился, словно зверь, пробуждающийся после долгого сна.
Мой гуру вошел в бар на Золотой улице один, как человек, который привык к одиночеству. Холодный дождь барабанил по крыше, и, кроме него, в тот вечер не зашел больше никто. Его звали Нагасава Кадзуки. Популярный сценарист, имя которого я не раз видел в титрах развлекательных программ. Я знал его заочно, но не догадывался, что этот немолодой мужчина с усталыми плечами, сидящий напротив и пьющий виски с водой, и есть тот самый Нагасава Кадзуки.
— Почему ты тут работаешь? — вдруг спросил он.
В баре были только мы вдвоем. Молчать казалось неестественным. Мистер Нагасава заговорил, пока я тушил в кастрюле котлетки ганмодоки[39]. Я честно ответил:
— Денег нет. Даже сушеной рыбки коту купить не на что.
Нагасава засмеялся — легко, громко, как человек, которому смеяться ничего не стоит:
— Ха-ха-ха!
Правда была в том, что даже двух подработок — в школе и в баре — уже не хватало, чтобы просто выживать. В моей комнате за неуплату отключили телефон, свет и газ. С восходом солнца она наполнялась серым светом, с закатом — тонула в вязкой темноте. Я жил в ритме первобытного человека, отрезанный от электричества и комфорта. Но все это было лишь фоном. Главное — незадолго до нашей с ним встречи со мной приключилось нечто невероятное, событие, которое я как зачарованный начал рассказывать своему единственному посетителю той ночью.
В тот вечер, закончив подрабатывать в школе и собираясь завернуться в свою темную, отрезанную от мира квартиру, я вдруг заметил припаркованную строительную машину с рычащим генератором. Толстый кабель, как змея, тянулся прямо к моему окну на первом этаже. И вот странное дело: моя комната, которая по всем законам должна была тонуть во мраке, сияла ярким светом, словно ее захватили чужие силы.
34
Смерть мозга — в 1980–1990-е годы в Японии эта тема была крайне спорной: общество еще не пришло к согласию по вопросу трансплантации органов, что делало сюжет смелым и рискованным.
35
Храм Киёмидзу — знаменитый буддийский храм в Киото. В японской культуре существует выражение «прыгнуть с лестницы Киёмидзу», что означает «решиться на отчаянный поступок».
36
«Утидзя домэ» — вероятно, название телевизионной программы или продюсерского центра. В данном контексте речь идет о телесреде Токио.
37
Аояма-дори — одна из центральных улиц Токио, соединяющая районы Сибуя и Минато. Известна бутиками и офисами крупных корпораций.
38
Революция в Восточной Европе — политические события 1989 года (Польша, Венгрия, Чехословакия, ГДР и др.), приведшие к падению социалистических режимов.
39
Ганмодоки — японское блюдо из жареного соевого творога с овощами, часто подается в бульоне.