Тот день я давным-давно позабыла, но сейчас он живо всплыл в памяти. Казалось, я даже чувствую на ладони крепко спящую яманэ. В тот день мы с Кумой-сан подружились, и между нами никогда не пробегала черная кошка.
Я забрала у него кольцо с карточками, перелистнула и снова передала кольцо Куме-сан.
«Как поживаете?»
Он молча покивал, а затем принялся рассказывать о событиях, произошедших в деревне и в его судьбе за время моего отсутствия.
Пока я мыкалась в городе, Кума-сан женился. Его глаза сверкали, когда он описывал свою избранницу-аргентинку.
— Моя Синьорита добрая и красивая, — гордо изрек Кума-сан (вероятно, он хотел сказать «Сеньорита», но на слух это слово звучало именно как «Синьорита»).
Жена была намного моложе мужа. После свадьбы они стали жить в отчем доме Кумы-сан вместе с его вдовствующей матерью. Вскоре родился ребенок — прелестная большеглазая девчушка, Кума-сан показал мне ее фотографию. Увы, идеальный брак продлился недолго. Отношения между свекровью и невесткой сделались натянутыми, и однажды Синьорита, в душе оставшаяся горожанкой, забрала дочку и уехала из деревни. Кума-сан, в противоположность жене, был сельским человеком до мозга костей. В этой горной местности прожили многие поколения его предков; Кума-сан знал все о каждом клочке здешних земель и практически ничего о том, что творится по ту сторону гор. Он и представить себе не мог, как выжил бы вдали от родных краев; к тому же он не имел права бросить престарелую мать. Поэтому Кума-сан не поспешил вдогонку за любимой, а остался в нашей тихой деревушке, уютно угнездившейся в горах, и вел одинокую жизнь в обществе одной лишь матери да старой домашней козы.
Внезапно Кума-сан поднялся, вытащил из нагрудного кармашка два плода каштана и вручил их мне. Каштаны были круглыми и глянцевитыми. Я тотчас начала перекатывать их в ладони, и воздух наполнился отрывистыми сухими звуками, похожими на щелканье кастаньет. Сделав паузу, я достала из корзины кольцо с карточками, в очередной раз перелистала их и поднесла новую к лицу Кумы-сан.
«Большое спасибо».
Он одарил меня улыбкой, которая, казалось, говорила: «Не за что». Затем отвернулся и зашагал обратно по узкой горной тропе. Его широкая спина покачивалась, а левую ногу он подволакивал — она побаливала из-за травмы, которую Кума-сан, по собственному признанию, получил в драке с большим черным медведем.
— Вымочи эти каштаны в сётю[8] — получится отличная примочка для ран и порезов, — громко произнес Кума-сан, обернувшись, и его лицо вновь озарилось такой же широкой улыбкой, как и в тот день, когда он показал мне яманэ.
Выждав немного, я направилась к близлежащему ручью. Поскольку я стригла волосы, не думая и не глядя в зеркало, мне оставалось только гадать, на что сейчас похожа моя прическа. С волнением опустившись на колени у кромки воды, я подалась вперед и увидела коротковолосую молодую женщину, которая уставилась на меня в ответ. Общее впечатление заметно изменилось, но лицо было определенно моим. Я запустила руки в шевелюру и провела вниз, как привыкла делать, когда волосы были длинными, однако пальцы практически сразу соприкоснулись с воздухом. Тем не менее смотрелась я не так уж плохо. Чувствуя себя пушистой и невесомой, точно яичные белки, взбитые для безе, я зачерпнула воды обеими руками и поднесла их ко рту. У воды был все тот же мягкий вкус, что и прежде. Пригладив волосы мокрыми ладонями, я распрямилась и с наслаждением впитала свет, который пританцовывал на дне ручья и просачивался сквозь щели между листьями смоковницы.
Мне захотелось не спеша пройтись по деревне, и вскоре я приблизилась к дороге на автобусную остановку. Тут меня кое-что удивило, даже напугало: каждые несколько минут воздух оглашался пронзительным криком: «А-а-а-а-а!» Насторожив слух, я вычислила, что голоса доносятся со дна долины, над которой расположена платформа для банджи-джампинга.
Продолжая прогулку, я разглядывала богомолов, шоколадную лиану акебию и розовые анемоны. Природа здешних мест оставалась такой же роскошной, что и десять лет назад, чего не скажешь о гостиницах и постоялых дворах — они производили унылое впечатление. Стены обветшали, на ставнях темнели пятна ржавчины, однако, судя по многочисленным тэнугуи[9], висевшим по ту сторону окон, заведения по-прежнему работали.
Я миновала придорожного истукана дзидзо, наряженного в симпатичный фартучек. В импровизированной вазе-бутылке из-под сакэ покачивались пестрые хризантемы, каждый лепесток которых был ярким и полным жизни. Паровые булочки мандзю, оставленные в качестве подношения, радовали взор аккуратной формой и блестящей поверхностью.
9
Традиционное японское полотенце из хлопка с необработанными краями, как правило, с рисунком.