Она была одета в темно-зеленую куртку с высоким воротником, а в собранные на затылке волосы было воткнуто несколько серебряных шпилек. Не знаю, от природы или вследствие каких-то обстоятельств, но ее лицо выражало чрезвычайное уныние. Кожа пожелтела, щеки впали, брови нависали над глазами, уголки губ тоже смотрели вниз, и только нос как будто не терял надежды и заносчиво торчал кверху, отчего невольно возникало желание что-нибудь на него повесить.
Я подошла к прилавку, она медленно подняла голову, но начинать разговор не торопилась. Видя, что я молчу, она с огромной неохотой процедила:
– Не похоже, чтобы вы пришли за рисом.
– Я хотела бы поговорить с госпожой Сяо Лянь, которая раньше продавала билеты в кинотеатре «Золотой феникс».
– Поговорить о чем? Если хотите узнать, куда сбежал хозяин «Золотого феникса», так она не знает. Этот Цэнь еще и зарплату ее прихватил.
– Кто-то еще приходил к вам недавно справиться о местонахождении господина Цэня?
– Приходили несколько. Если вы пришли за этим же, то уходите. Все равно Сяо Лянь ничего не знает, бесполезно спрашивать.
– Я пришла не за этим. Разве я похожа на того, кто помогает найти должников?
– Не похожи. – Она нахмурилась, подняла тяжелые веки и взглядом, полным усталости, еще раз осмотрела меня. – Но на кого вы похожи, я тоже знать не знаю.
– Меня попросили кое-что узнать о барышне Цэнь – дочери господина Цэня.
– Понятно. – Она холодно рассмеялась, а взгляд стал пренебрежительным. Не знаю, что же ей стало понятно. – Вы пришли рано, Сяо Лянь еще не встала.
Только она договорила, из полураскрытой двери за ее спиной раздался звонкий голос:
– Что за вздор, сестрица![25] Я давно уже встала и хлопочу тут.
Дверь распахнулась, на пороге стояла девушка в ципао голубого цвета. На вид ей было лет восемнадцать-девятнадцать, но движения проворные, как у двенадцатилетней девчонки. Вероятно, это и есть Сяо Лянь, которую я искала.
Пугающе бледное овальное лицо, угловатые скулы, греческий нос с высокой переносицей, глубоко посаженные глаза – казалось, в ней есть капелька крови богини Европы. Алые губы же, напротив, были маленькие и тонкие, такими восхищались китайские поэты древности. Вместе с черными волосами и ципао ее облик напоминал картину западного художника, на которую поставил печать китайский каллиграф, а потом свернул в свиток – куда ни повесь, в европейском ли доме или в китайском, везде она будет не к месту. И уж тем более эта девушка казалась лишней в убогой, старой лавке, торгующей рисом.
С мокрых рук Сяо Лянь капала вода – похоже, она только что стирала во внутреннем дворике. Женщина за прилавком передала ей платок вытереть руки насухо.
– Зачем вы спрашиваете о барышне Цэнь?
– Ее подруга попросила меня найти ее.
С этими словами я протянула свою визитную карточку. Сяо Лань скользнула по визитке безучастным взглядом и показала ее своей сестрице. Та, наоборот, страшно удивилась и пробормотала себе под нос: «Так вы не сваха!»
– Вот уж не думала, что у такого человека, как барышня Цэнь, есть подруги! Я уж решила, что еще один влюбленный в нее мужчина, – сказала она. – Как вы меня нашли?
– Директор Ху посоветовал поговорить с вами.
– А, этот пьяница…
– Он и раньше много пил?
– А то ж, сколько из-за этого было проблем на работе. Пойдемте, поговорим в другом месте.
Сяо Лянь вышла из-за прилавка ко мне. Только тут я заметила у нее родинку под левым глазом; даже жаль, что это открытие никак не поможет мне в расследовании.
– Здесь недалеко есть где посидеть и поговорить?
– Да откуда бы, – раздраженно сказала она, – мы же в старом городе, здесь просто живут.
Вслед за ней я вышла из лавки, мы завернули за угол и оказались в глухом переулке.
Дождь прекратился, с крыш падали капли, отбивая о землю отрывистую мелодию, погружая в сонное состояние. Но с другого конца переулка долетал плач младенца и словно будил меня, убеждая: это вовсе не заброшенный город. И все-таки я почувствовала, в какой гнетущей и неторопливой серости здесь «просто живут», как сказала Сяо Лянь.
– Что вы хотели узнать?
– Знаете, как связаться с барышней Цэнь?
– Откуда бы мне знать.
– А с Ачжу?
– Вы даже про Ачжу знаете? Наверняка директор Ху разболтал. Он, похоже, не изменился: выпьет пару рюмок – и сразу начинает молоть языком, – сказала она. – Как Ачжу выгнали, я больше его не видела.
– Знаете, куда он ушел?
– Конечно знаю. В часовую мастерскую на улице Фумэй подмастерьем.